Красная рубаха с васильками. рассказ о смерти сына

Красная рубаха с васильками

«Страшнее моего горя и на свете не бывает!», – сказала мне по телефону моя подруга Татьяна, когда я ей позвонила, услышав о ее несчастье.

В общем-то я с нею была согласна: какое горе может сравниться с потерей единственного сына, двадцатитрехлетнего здорового молодого человека, только что закончившего институт, успешно начавшего самостоятельную жизнь и, между прочим, обравшегося жениться?… И смерть какая-то странная, наводящая ужас и оторопь: он скончался во сне от остановки сердца, ничем перед этим не болея ни минуты, и причину смерти врачи установить так и не смогли. Потеря маленького ребенка – страшная беда и тяжелое переживание, но у молодой мамы есть хотя бы надежды родить другого, а вот у Татьяны, которой было уже далеко за сорок, такой надежды не было. Да и муж ее умер лет пятнадцать тому назад, тоже, кстати, от остановки сердца во сне, как и Владик. Больше она замуж не выходила и даже не пыталась, решив всю жизнь отдать единственному сыну…

Часами беседовали мы с Татьяной по телефону, так прошло полгода, и я видела, что горе ее остается таким же безысходным и даже не притупляется. Надо было изловчиться, выкроить время и просто ехать к ней, а там на месте смотреть, что можно сделать.

В общем, поехала я в Вятку, по дороге в поезде размышляя, как же мне помочь моей подруге, как ее утешить, как помочь ей выползти из-под придавившей ее черной каменной беды и как объяснить ей, маловерной, что в таком горе может помочь только одно – молитва Господу.

Причем поможет это и ей, и ее сыну.

Вот последнее объяснить оказалось труднее всего.

– Танюша, но ты же верующий человек, ты же должна понимать, что сын тебя покинул не навсегда! Придет время – и вы с ним встретитесь! А сейчас ты можешь помочь твоему Владику молитвами, милостыней, – завела я по пятому кругу, когда мы наполнили водой и включили третий электрочайник.

– Это ты так говоришь!

– Не я, а Православная Церковь и Святое Писание.

– Ну да, я знаю, слыхала, читала… И батюшка в храме мне то же самое сказал, когда Владика отпевали… Но я все время думаю, а что если наша Церковь ошибается, и никому молитвы оставшихся на земле не помогают?

– А слезы твои, ты думаешь, Владику очень помогают? Вместо того, чтобы сидеть в темном углу и плакать, ты могла бы съездить в паломничество по монастырям, помолиться о нем нашим святым, заказать везде поминания за Владика, раздавать за него милостыню… Ты разве уверена, что у него не было грехов? Он ведь не успел покаяться перед смертью…

– Да, он, слава Богу, умер во сне, скоропостижно… Я утром подошла его будить – а он холодный! Одно мне утешение – не мучился.

На счет предпочтительности скоропостижной смерти без покаяния я с Татьяной спорить уж не стала.

– Но ты подумай¸ Танюшка, как сыну твоему сейчас нужны твои молитвы, раз он не успел перед смертью покаяться, получить отпущение грехов. Да ведь Владик твой был не особенно церковным человеком, вроде тебя самой…

– Ну уж совсем нецерковными нас назвать нельзя: на Пасху мы всегда в храм ходили и куличи святили. А на Крещенье я за святой водой обязательно хожу – вон она у меня до сих пор под иконой стоит…

– На книжной полке.

– А что, разве нельзя иконы и святую воду на книжных полках держать?

– Можно, отчего нельзя? Хотя лучше, конечно, было бы устроить молитвенный уголок – «красный угол», как говорили в старину…Вставала бы утром, зажигала лампадочку и начинала день с молитв Богу о своем сыне. Как бы ты этим Владика утешила, как бы помогла ему!

– Ничего ему теперь не нужно, сыночку моему!

– Как же ты ошибаешься, Танюша… Не молились бы мы, православные, постоянно, и в храме, и дома, за наших дорогих усопших, если бы не верили, что им помогают эти молитвы.

– А я в это не верю, не могу поверить! Это пока Владик был жив, я жила для него, а теперь… Пустая болтовня!

– А я – верю. И миллионы православных по всей земле верят и ежедневно возносят молитвы Богу, чтобы Он отпустил грехи «прежде отшедшим в вере и надежде воскресения православным христианам».

– Да какие там у моего Владика были грехи! Он был умный и чистый мальчик.

– Он был очень хороший сын и умница, это так. Но поверь мне, все мы, кроме святых, предстаем перед Богом не в белоснежных ризах, а в рубище, и всем нам нужно прощение грехов. Вот во время Великого поста в храме поют: «Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь; просвети одеяние души моея и спаси мя…» Тебе понятны эти слова, Танюша?

– Честно говоря, не очень. Отдельные слова только – «чертог украшенный», «одеяние души»…

– Тогда послушай стихи Вяземского! – И я прочла ей:

Чертог Твой вижу, Спасе мой,

Он блещет славою Твоею,

Но я войти в него не смею,

Но я одежды не имею,

Дабы предстать перед Тобой.

О Светодавче, просвети

Ты рубище души убогой.

Я нищим шел земной дорогой,

Любовью и щедротой многой

Меня к слугам своим причти.

Русскую классическую поэзию Татьяна любила, она слушала меня внимательно и задумчиво.

– Вот это понятно. Поэт хотел сказать, что перед Богом мы все грешные и духовно одеты не лучше нищих или бомжей.

– Именно!

– И мой Владик…?

– Ну не благочестивей же он Петра Андреевича Вяземского!

– Да нет, он был обыкновенный современный молодой человек.

– А современные молодые люди отнюдь не безгрешные. Так что и у Владика «одеяние души» навряд ли было в полном порядке перед смертью.

– Наверное… Но что ж я могу с этим поделать?

– Так я же тебе об этом и толкую уже целый час! Ты можешь помочь ему молитвами о прощении его грехов, вольных и невольных!

– Если бы я была твердо уверена, что ему нужны мои молитвы и что они и вправду ему могут помочь, я бы день и ночь молилась!

– А ты поверь!

– Не получается…

– Сомнения мешают?

– Да.

– А пока ты ТУТ сомневаешься, он ТАМ печалится, что любящая мать не хочет помочь ему, даже не пытается обновить его духовную одежду… Знаешь, мне вспомнилась одна подхзодящая к случаю сказка. – И я рассказала Татьяне старинную поморскую сказку.

* * *

На южном берегу Студеного моря, как в старину называлось Болое море, стояло рыбацкое селенье Олениха, и жила в нем красавица-вдова Василиса с сыном-рыбаком Василилием, Васильком. Муж ее погиб обычной для рыбака смертью: вышел в море на лодье со своей рыбацкой ватагой тюленя бить и не вернулся.

И никто из рыбаков с той ловли не вернулся, и лодья пропала, даже щепок к берегу не прибило. Осталась Василиса одна с сыночком Васильком. Сына она любила так крепко, что замуж больше ни за кого не пошла, хотя сватались многие, но все сердце свое молодое отдала сыночку-сиротинке.

Но как ни лелеяла сна Василька вдова Василиса, а как подрос парнишка, пришлось и ему взяться за рыбацкий промысел, только не тюлений, а «вешний». В Оленихе этим промыслом занимались те рыбаки, у кого не было своей лодьи. Промысел назывался «вешним промыслом», а рыбаков называли «вешняками», и был он нелегким и опасным.

Еще в разгар зимы выходили крестьяне-рыбаки из своих сел и деревень и шли на север, на Мурман, и к весне только доходили они до губы Студеного моря – как раз к весеннему ходу трески. Выходили «вешняки» из села в разгар зимы, когда гудят бураны и трещат морозы, а возвращались в конце августа, а то и в сентябре.

До рыбацких становищ добирались они долго и трудно, кто как мог: на лыжах, лошадях, пешком, на оленях. Путь их нелегкий так и назывался – «мурманская дорожка».

Шли «вешняки» через пустынные места, заселенные не только своими, поморами, но и лапарями-саами: жилье в пути попадалось редко, рады были «вешняки» переночевать на саамской стоянке, а то и просто в санях.

Ветра в голых саамских краях дули с севера, сильные, студеные, и часто в пургу или особенно лютый мороз рыбаки-вешняки замерзали прямо в пути… Хоронили их в снегу, без могил, а отпевали уже потом – когда возвращались в родные края… А впереди было море и нелегкий рыбацкий промысел, штормы и туманы, так что и в море Студеном гибли многие.

А часто их еще и на льдинах весенних уносило в океан, откуда уже мало кто возвращался – разве что случайное судно, свое или чужое, заметит и подберет… Два года Василий сходил удачно, вернулся хоть с небольшими, но деньгами, а на третий ушел зимой и не вернулся осенью. А возвратившиеся рыбаки рассказали Василисе, что Василька с товарищами, ловивших со льда, ветром внезапным на льдине унесло в открытую воду. Света не взвидела бедная вдова, билась три дня, к морю рвалась – за сыном, еле удержали соседи. Потом затихла…

Прошел год, другой. Василиса горюет, плачет, сыночка любимого забыть не может. И вдруг однажды зимним синим вечером – тук-тук-тук! стучится кто-то в окно: «Открой, матушка, я с доброй вестью к тебе!» – и на крыльце пимы загрохотали, снег отряхая.

Вздрогнуло и упало было от радости сердце Василисы, но нет – не Василька это любимый голосок, не его и повадка. Отворилась дверь и в избу вошел незнакомый человек, из простых, но явно не бедный: на плечах хороший полушубок из белой овчины, на голове – треух из молодого оленя-пыжика.

Стащил незнакомец треух с головы, поклонился трижды в красный угол на икону, потом один раз – хозяйке да и говорит:

– Ты и есть вдова Василиса, матушка?

– Да я.

– А сына у тебя Василием зовут?

– Звали Василием… Да утонул мой сынок Василек два года назад, – и заплакала, как водится.

– А вот и не утонул твой Василек! Радуйся, матушка, жив он и здоров! За морем живет и скоро женится, а потом и к тебе в гости приедет! – сказал вестник. И имя свое назвал – Трофим.

Поведал Трофим обомлевшей Василисе удивительную историю. Не погиб, оказывается, дорогой ее сыночек, чудом спасся. «Не иначе как по вашим молитвам, матушка!» – добавил в этом месте Трофим. Льдина, на которой рыбаков-«вешняков» в море унесло, еще раз раскололась, да так раскололась, что на одной ее половине все рыбаки остались, а на другом – один Василий.

Хотел он уж в воду броситься и доплыть до товарищей, но сообразил, что это уже верная смерть, плыть в ледяной воде на таком студеном ветру, а и доплывет – так согреться на льдине будет нечем! И остался он, решил предать себя воле Божьей. И правильно, как оказалось потом, Василий решил: неделю и еще полдня просидел он один на льдине, оголодал, ел снег, а согревался тем, что плясал на льду.

Ну и молился, конечно, много молился – Спасителю, Божьей Матери да Николаю Угоднику. Недаром говорят, что тот не молился, кто в море не бывал. За полдень седьмого дня увидел Василий у окоема небольшое судно-шкуну с двумя наклоненными назад мачтами. И со шкуны его тоже заметили, свернули с пути и подняли почти бесчувственного со льдины.

Растерли его норвежским ромом, закутали в сухую оленью шкуру. Придя в себя, первым делом Василий спросил, куда идет корабль? «В Норвегу! – ответили ему. – Лес, сало и хлеб везем!» Встрепенулся Василий: «Мне к русскому берегу надо, братцы! Может, лодчонку какую дадите?» Засмеялись моряки: «Нет у нас лишних лодчонок, паря! А идем мы в Варгаев*, там наш порт.

Но ты не горюй, к русскому берегу мы тоже скоро пойдем, когда рыбу и ром из Норвеги в Россию повезем!» Судно принадлежало русскому купцу, торговавшему между Северной Норвегой и Русью, а жившему в Варгаеве (норвежск. Вардё), в Норвеге.

* Купец, а был это отец Трофима, расположился к молодому храброму рыбаку и по прибытии в Норвегу взял его к себе в дом выхаживать: Василий все-таки на льдине промерз сильно и как в тепле на шкуне оказался, так тут же и расхворался. Василий купцу так по нраву пришелся, что он его, как только тот на ноги поднялся, стал к торговому делу приучать.

Читайте также:  Дни поминовения: девять, сорок дней. чин погребения усопших

И с Трофимом Василий подружился, стали они не разлей вода. А боле всего он сестре его Липушке по сердцу пришелся. Года не прошло, как заметил купец, что между молодыми пошли переглядушки, да и благословил их на честный брак, уж очень ему молодой помор понравился. Только велел и у матери Василия благословение получить.

– И вот, матушка Василиса, поехал я с обозом норвежской рыбы в Санкт-Петербурх, а по дороге к тебе заехал.

Просит тебя твой сын Василий вышить ему его праздничную красную рубаху васильками – это и будет, мол, ему от тебя на свадьбу материнское благословение! Так что на обратном пути из Петербурха я снова к тебе заеду, ближе к Пасхе, и рубаху вышитую для Василька заберу. Свадьба-то у него с сестренкой моей на Красную Горку назначена, так что ты уж поспеши с рукодельем…

Переночевал Трофим в избе у Василисы как у будущей родственницы, а наутро ушел с обозом в Петербург. А Василиса достала из сундука красную шелковую рубаху сынка, которую он только на Пасху и надевал в Божью Церковь, достала и моточек синего шелка, иголку, села на лавку под окошком, где светлее, да и призадумалась.

Сомнения ее стали одолевать: уж больно складная да гладкая история у Трофима вышла! Уж не лихой ли он обманщик, который решил хитростью выманить дорогую шелковую рубаху у бедной вдовы да еще и заставить ее расшивать рубаху ту заветную цветами-васильками? А ну как никакого купца в Норвеге с дочерью-невестой вовсе и нет?

Сидит Василиса у окна, вышьет один василек – и отложит рубаху, сына вспомнит и не верит, что жив он и ждет от нее красную рубаху с синими васильками, материнское ее благословение на свадьбу. Заплачет, бросит свое рукоделье и уйдет на берег моря Студеного плакать о сыне.

Потом опомнится: «Да что ж это я? Время-то идет, а у меня еще и ворот не готов, а ведь еще и рукава расшить надо!» – бросится домой, схватит иголку и снова шить. Пошьет немного, и опять сомнительные думы ее одолевают.

И сынка, коли жив он, ей жаль – как же он без ее материнского благословения под венец невесту поведет? – но и трудов своих напрасных тоже жаль, да и рубаху шелковую лихому человеку отдавать задарма нет охоты! Так, говорят, и сидела, и сомневалась… А может и до сих пор сидит.

* * *

– Ну а конец-то у сказки какой? – спросила Татьяна, слушавшая меня с детским вниманием, вся захваченная нехитрой поморской историей..

– А вот, представь, я и не знаю! – схитрила я. – Не помню! Ты уж сама конец сказке сочини, Танюша! – И с этим словами я подругу свою оставила в размышлениях и уехала к себе в Петербург, домой.

Но вам я расскажу конец истории самой Татьяны. Вернувшись в Санкт-Петербург, я как-то закрутилась в делах и не сразу позвонила Татьяне, а когда позвонила – не застала ее.

Потом, месяца два спустя, она сама мне позвонила и сказала, что все еще думает над концом моей сказки и что побывала она за это время паломницей в двух святых местах – в Трифоновом мужском монастыре и в женском Христорождественском, в своей Вятской епархии. Мне показалось, что голос у нее стал немного спокойней.

А через год я получила от нее письмо: в конверте была открытка с видом монастыря и лежала красная шелковая закладка для книги с вышитым на ней синим васильком. Письмо на открытке было очень короткое: «Спасибо за поморскую сказку, дорогая, она меня вразумила.

Сейчас я живу трудницей при обители, что будет со мной дальше, пока не знаю. Но красную рубаху я прилежно расшиваю васильками, а один из них дарю тебе на молитвенную память о нас с Владиком. Твоя Татьяна».

Ну конечно, у поморской сказки должен быть хороший конец, иначе что же это за сказка!

© Специально написано автором для Memoriam.ru

Источник: http://www.memoriam.ru/krasnaya-rubaxa-s-vasilkami

Кто и как 100 лет назад убил Григория Распутина?

Артем Кречетников Русская служба Би-би-си, Москва

Image caption Известны слова Распутина: «Без меня все рухнет»

Сто лет назад, 30 декабря 1916 года (в ночь с 16 на 17 декабря по старому стилю), в фамильном дворце князей Юсуповых на Мойке в Петрограде был убит Григорий Распутин.

Качественному расследованию одного из самых громких преступлений XX века помешали вначале политическая составляющая и высокое положение участников, а затем революционный хаос.

Мало кто из персонажей русской истории известен в мире так, как сибирский «старец» и фаворит последней императорской четы.

Слава густо окрашена скандальностью. Распутин знаменит как секс-машина и любовник Александры Федоровны. Первое представление преувеличено, а второе полностью неверно.

На родине оценки «старца» современниками и потомками расходятся от святого до гадины, как называл его Петр Столыпин.

Необразованный мужик сомнительного поведения находился рядом с царями с 1905 года, но доходящий до истерики ажиотаж по поводу «темных сил вокруг трона» разгорелся лишь с началом Первой мировой войны. По мнению ряда историков, не случайно.

Являясь по происхождению и психологии крестьянином, Распутин относился к любой войне как к делу, для мужика ненужному и вредному. Его огромное влияние на императрицу сильно мешало сторонникам Антанты и борьбы до победного конца.

«Даст бог, войны не будет, и я об этом позабочусь», — заявил Распутин итальянской журналистке весной 1914 года.

«Скорее всего, «позаботились» о нем самом», — комментирует современный исследователь Эдвард Радзинский.

О фантастической карьере тобольского крестьянина-мистика, его по сию пору не получивших научного объяснения целительских способностях и экстравагантном поведении написано немало.

Между тем, множество тайн окутывает и последние часы его жизни.

Приманка

Начать с того, как и зачем Распутин оказался в особняке Юсуповых.

В изложении участников убийства, Феликса Юсупова и правого депутата Госдумы Владимира Пуришкевича, Юсупов около часа ночи заехал за Распутиным на «моторе» и повез к своей жене Ирине, с которой «старец» давно хотел познакомиться.

На самом деле, Ирина в это время находилась в крымском имении Юсуповых.

Правообладатель иллюстрации RIA NovostiImage caption Феликсу и Ирине Юсуповым принадлежали четыре дворца, 37 имений и подлинники Рембрандта

Феликс предложил гостю для начала пройти в оборудованную в подвале комнату в готическом стиле, где накормил отравленными пирожными, а Распутин никак не умирал, спрашивал, когда увидит Ирину, порывался то идти наверх, то ехать к цыганам.

Остальные участники в это время имитировали наверху вечеринку, без конца проигрывая на граммофоне пластинку с американской песенкой «Янки дудль».

Версия, представляющая Феликса в выгодном свете как защитника чести жены, но малоправдоподобная.

Распутин был отнюдь не глуп.

Конечно, многие мужчины и женщины в светском Петербурге пресмыкались перед ним самым неприличным образом. Но Феликс Юсупов принадлежал к высшей знати и был одним из богатейших людей в мире, а Ирина вообще доводилась племянницей императору.

Вряд ли «старец» мог поверить, что она легко ему уступит, при этом муж возьмет на себя роль сводника. А для простого знакомства время было явно неподходящее.

Не секс, а политика?

Между тем, ночной визит к Юсупову был согласован заранее и весьма важен для Распутина.

Поздно вечером 16 декабря к нему заехал приятель и политический союзник, министр внутренних дел Александр Протопопов.

По словам дочери Распутина Матрены, он заявил отцу, что того хотят убить, предложил отменить все встречи и несколько дней не выходить из дома. Распутин ответил: «поздно», а на просьбу, по крайней мере, сказать, куда он собрался на ночь глядя, ответил, что это не его тайна.

Зачем «старец», несмотря на предупреждение, поехал к Юсупову, мы никогда наверняка не узнаем. Но точно не за даровой мадерой и граммофонной музыкой.

Не в политике ли было дело?

В конце 1916 года Петроград дышал интригами.

По данным историков, среди аристократии, военных и думцев зрели как минимум три независимых друг от друга заговора с целью низложить Николая II и возвести на престол 12-летнего наследника Алексея при регентстве брата императора, великого князя Михаила Александровича.

Одновременно ползли слухи о планах Александры Федоровны и Протопопова разогнать Думу, ввести чрезвычайное положение и заключить сепаратный мир. Вопрос был, кто ударит первым.

Заманить Распутина к себе обещанием устроить переговоры с какими-то важными для «партии императрицы» персонами Феликс Юсупов вполне мог.

В духе хичкока

Дальнейшие события в версии Юсупова и Пуришкевича напоминают фильм ужасов.

Распутин якобы умял в подвале несколько начиненных цианистым калием птифуров (маленьких пирожных), но яд его не взял. Ясное дело, демон!

Правообладатель иллюстрации RIA NovostiImage caption Владимир Пуришкевич изобрел эвфемизм «темные силы вокруг трона».

За скандалы во время заседаний его несколько раз выносили из зала на руках думские приставы

Потом все же почувствовал резь в желудке и обо всем догадался. Юсупову пришлось стрелять, Распутин свалился замертво.

Убийца для верности несколько раз ударил его в висок кистенем, и только перевел дух, как окровавленный монстр встал, будто Терминатор!

Юсупов в ужасе бежал, Распутин беспрепятственно вышел из дома, пересек двор и почти достиг спасительных ворот, но его свалил четырьмя револьверными выстрелами в спину выскочивший следом Пуришкевич.

По словам Пуришкевича, он выпалил дважды практически без перерыва, промахнулся, потом тщательно целился и даже укусил себя для концентрации за кисть левой руки, после чего попал Распутину в спину, а затем в затылок.

Яд и пули

Люди, хорошо знавшие Распутина, единодушно утверждали, что сладкого он не ел никогда, полагая, что оно вредно для его особых способностей.

Дежурившие неподалеку городовые Власюк и Ефимов написали в рапортах, что слышали звуки, похожие на выстрелы: один, а через 3-5 секунд еще два или три, почти слившиеся друг с другом.

В протоколе вскрытия, составленном высококвалифицированным патологоанатомом профессором Косоротовым, говорится, что причиной смерти послужил выстрел в живот, вызвавший обильное кровотечение. Затем мертвому или умирающему были нанесены еще два огнестрельных ранения, в спину и в лоб: все три практически в упор.

Пуришкевич утверждал, что палил со значительного расстояния, долго целился и находился позади Распутина, так что попасть ему в лоб никак не мог. Зато это весьма напоминало контрольный выстрел в голову.

Профессор не нашел на теле следов избиения кистенем, но обнаружил незначительную резаную рану на спине, нанесенную либо ножом, либо, еще вернее, офицерской шпорой, если кто-то пнул труп ногой.

Детектив продолжается

Прибежав на подозрительные звуки, городовой Власюк не увидел во дворе Пуришкевича, зато встретил Юсупова и его дворецкого Бужинского, которые заявили, что никто не стрелял — возможно, где-то лопнула автопокрышка.

«После этого они ушли, а я, осмотрев двор и не найдя ничего подозрительного, отправился на свой пост», — написал в рапорте полицейский.

Ночью в городе было темнее, чем теперь, но все же не заметить труп на белом снегу Власюк никак не мог.

Правообладатель иллюстрации RIA NovostiImage caption Великого князя Дмитрия Павловича Николай II любил, как сына

Минут через 20 к стоявшему на своем посту городовому подошел Бужинский и пригласил к хозяину. В кабинете князя Власюк увидел Юсупова и незнакомого человека в квази-военной форме.

Тот представился членом Думы Пуришкевичем, спросил городового, русский ли он, верит ли в Бога и чтит ли царя, а затем сообщил, что здесь только что убит Распутин, и Власюк должен об этом молчать, если любит родину.

Зачем заговорщикам понадобилось доносить на себя — еще одна загадка. Возможно, в расчете на то, что городовой тут же побежит докладывать, и тем временем можно будет вывезти труп на машине.

Но Власюк еще раз внимательно осмотрел двор, ничего подозрительного не увидел, решил, что Пуришкевич выпил лишнего, и не двинулся с места до шести утра. Так что когда главную улику утопили в невской проруби, точно неизвестно.

Васильки и колосья

Распутин всегда носил длинные рубахи навыпуск.

Юсупов утверждал, что в ночь убийства на «старце» была белая рубаха, вышитая васильками. Пуришкевич — что кремовая, расшитая шелком. А в протоколе осмотра тела, подписанном прокурором судебной палаты Завадским, значится: рубаха голубая, вышитая золотыми колосьями.

Возможно, Распутин вообще не снимал в особняке шубу?

Проще и противнее

По словам Юсупова и Пуришкевича, «старец» умер так же необыкновенно, как жил. Однако анализ имеющихся фактов заставляет предполагать, что версия вымышлена.

Правообладатель иллюстрации AFPImage caption Во дворце на Мойке драма проиллюстрирована с помощью восковых фигур, но есть основания сомневаться, что картина соответствует реальным событиям

Не было отравленных пирожных, леденящего душу воскресения из мертвых и отчаянной пальбы во дворе.

Читайте также:  Как пережить смерть? если человек погиб, умер ребенок, отец, муж, жена

Скорее всего, заговорщики набросились на Распутина, как только тот перешагнул порог, и прикончили выстрелами в упор.

Все случилось не под открытым небом, а в доме, оттого городовые не были вполне уверены, слышали стрельбу, или нет.

Существуют и более экзотические версии. Некоторые авторы на основании слухов и косвенных данных утверждают, будто Распутин был убит не в особняке на Мойке, а где-то в ином месте, другие — что убийц было не пять, как принято думать, а больше.

Называли, в частности, бывшего министра внутренних дел Алексея Хвостова, любовницу великого князя Дмитрия Павловича, балерину и звезду немого кино Веру Каралли и британского резидента Освальда Райнера.

Посол Джордж Бьюкенен докладывал в Форин-офис, что Николай II спрашивал его, участвовал в убийстве Распутина британский подданный, или нет.

Застрелен или утоплен?

Еще одна широко известная легенда — будто «старец» был до того живуч, что даже после яда и двух несовместимых с жизнью ранений лишь потерял сознание, и окончательно погиб, захлебнувшись.

А в протоколе вскрытия написано: «Никаких следов смерти от утопления не обнаружено. В воду Распутин был брошен уже мертвым».

Автор капитального исследования о Распутине Александр Бушков указывает, что по русской традиции утопленника нельзя причислить к лику святых. Так что миф, возможно, придумали не зря.

Зачем было фантазировать?

Один из мотивов Юсупова и Пуришкевича очевиден: хотелось выглядеть не вероломными убийцами, впятером расправившимися с безоружным гостем, а героями, одолевшими едва ли не нечистую силу.

Но могла быть и другая причина.

Заговорщиков во дворце Юсупова находилось пятеро: Юсупов, Пуришкевич, доктор Станислав Лазоверт, работавший главным врачом организованного Пуришкевичем санитарного поезда, поручик Сергей Сухотин, познакомившийся с Юсуповым, находясь после ранения в госпитале, который патронировала его мать княгиня Зинаида, и двоюродный брат Николая II великий князь Дмитрий Павлович.

Лазоверта, вероятно, позвали, чтобы грамотно констатировать смерть. Кроме того, он сидел за рулем автомобиля, в котором тело Распутина отвезли к реке.

О роли Дмитрия Павловича и Сухотина Юсупов и Пуришкевич не сообщили ничего, а сами они, в отличие от словоохотливых сообщников, хранили молчание до смерти.

Бушков предполагает, что первый и роковой выстрел сделал Дмитрий Павлович, а Юсупов и Пуришкевич взяли вину на себя, дабы не компрометировать особу царствующего дома.

Косвенное доказательство автор видит в том, что Николай II, возможно, знавший больше нашего, Юсупова лишь выслал в курское имение, а Дмитрия Павловича отправил под пули на Кавказский фронт.

Двенадцать членов императорского дома подписали ходатайство за Дмитрия Павловича. Царь наложил резолюцию: «Никому не дано права заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, ибо не один он замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Дмитрий Павлович якобы по требованию отца поклялся на иконе, что не убивал Распутина. Но, во-первых, свидетелей этому нет, а во-вторых, и клятвопреступления в истории случались.

Знакомый Сухотина князь Петр Ишеев в изданных в 1959 году в Нью-Йорке мемуарах «Осколки прошлого» выдвинул другую версию.

«Принято считать, что Распутина убил Пуришкевич. На самом же деле его прикончил Сухотин. Но чтобы его не подвести, это решили держать в секрете, а выстрелы принял на себя Пуришкевич, — иначе Сухотину бы не поздоровилось. Если Великий князь был сослан в Турцию, то что бы сделали с простым поручиком??», — писал он.

Милости судьбы и советской власти

Ко всем участникам убийства судьба, а в некоторых случаях новая власть, оказались довольно снисходительны.

Феликс Юсупов дожил в Париже до 80 лет. Хотя большая часть его состояния, оцениваемого в миллиард дореволюционных рублей (около 16,5 млрд современных долларов), заключалась в недвижимости и пропала, в эмиграции он не бедствовал. Написал (или сочинил?) книгу «Конец Распутина».

В 1932 году отсудил 25 тысяч британских фунтов у голливудской студии MGM, выпустившей кинокартину, где утверждалось, что его жена была любовницей Распутина. Именно после этого случая сначала в США, а затем в других странах возник обычай предпосылать книгам и фильмам уведомление, что все изображенные события — вымысел, и любое сходство с реальными лицами случайно.

Великому князю Дмитрию Павловичу участие в убийстве Распутина фактически спасло жизнь. Встреть он большевистский переворот в Петрограде, наверняка разделил бы участь отца и большинства Романовых.

С Кавказского фронта он выехал через Иран в Месопотамию и попросился добровольцем в британскую армию, чтобы продолжить борьбу за дело Антанты.

Впоследствии жил в США и Швейцарии, был женат на богатой американке, скончался в 1942 году.

Владимира Пуришкевича арестовали в Петрограде, но в апреле 1918 года отпустили по личному указанию Дзержинского. Бывший думский скандалист уехал в гетманский Киев, затем на белый Дон. Незадолго до эвакуации в феврале 1920 года умер от сыпного тифа.

Не менее удивительна судьба Сергея Сухотина. В ноябре 18-го большевики хотели расстрелять его заодно с другими «контрреволюционерами», но заменили высшую меру заключением в Таганской тюрьме Москвы.

Через два года и три месяца его перевели на бесконвойное содержание как участника тюремного оркестра народных инструментов, а в июне 1921 года освободили и назначили на неплохую должность коменданта музея Льва Толстого в Ясной Поляне.

В 1925 году Сухотину разрешили выехать на лечение во Францию, где заботу о нем взял на себя Феликс Юсупов. Вероятно, медицинские показания имелись, поскольку примерно через год он умер в госпитале в Орли, но по тогдашним меркам отнеслись к нему поразительно гуманно.

Станислав Лазоверт в ноябре 1918 года объявился в Нью-Йорке, где опубликовал короткие воспоминания об убийстве Распутина, отличавшиеся от версии Юсупова-Пуришкевича лишь одним моментом: «старец», по его словам, был гомосексуалистом (единственное известное утверждение такого рода). Потом жил во Франции, поддерживал отношения с Юсуповым, умер в 1936 году. Напротив его дома в престижном VIII округе Парижа кто-то открыл дансинг и назвал его Rasputine.

Сбывшееся пророчество

Известны слова Распутина: «Без меня все рухнет».

В письме Николаю II, отправленном в Ставку, «старец» предрекал, что до конца 1916 года его убьют, причем если это сделает свой брат-мужик, то еще ничего, а если «бояре» — конец династии и России.

Понимай, как хочешь, но так оно и вышло.

Источник: https://www.bbc.com/russian/features-38193699

Полотняная рубаха

Дело было во время войны. Я лежал в госпитале, в просторной горнице деревенского дома, а дом тот стоял на берегу озера, недалеко от Минска. Рядом со мною лежал раненый танкист, старшина Иван Фирсович Силин. Он был ранен в грудь навылет; наружный воздух, как ему казалось, проникал в него через рану до самого сердца, и Силин постоянно зябнул.

Первые дни Иван Силин лежал в лихорадочном бреду или в дремотном забытьи и говорил со мною мало. Он спросил у меня только, чей я сам и откуда родом, — и умолк. Должно быть, Силин хотел узнать, не земляк ли я ему, не дальний ли родственник. Это ему нужно было знать на случай своей смерти, чтобы я, вернувшись на родину, рассказал там о Силине его семейным и близким людям.

Однако я родился далеко от Силина.

— Нет, ты не тот! — вздохнул Силин.

— Не тот, — сказал я.

Через неделю Ивану Фирсовичу стало лучше; дышать он начал свободнее, и смертная синюха сошла с его лица. Теперь он уже более походил на самого себя, и я увидел его серые глаза, заблестевшие жизненной силой, и широкое, рябое, доброе лицо, мягкое, как пашня.

— Ты не спишь? — спросил он у меня.

— Нет. А что?

— Так. Умирать неохота.

— А мы не будем.

— Будем-то будем, — сказал Иван Силин, — как не будем? Да не скоро.

— Ну и что ж! — ответил я ему. — Если не скоро — это не беда.

— Беда! Как не беда! — сказал Силин. — Я никогда не хочу помирать! Сто лет проживу — не захочу, и ты не захочешь.

— Я бы лет в сто шестьдесят пожалуй бы захотел.

— Врешь. Опять бы прибавки попросил, опять бы капли пил и пульс считал.

— Кто ее знает…

— Как — кто ее знает? — рассерчал Иван Фирсович.

— Да я знаю! Мне вот мать, родная моя мать, умирать никогда не велела! И чего со мной не было, — из другого бы давно весь дух вышел, и из меня выходил, — сколько раз я кровью весь исходил, да напоследок сожмусь в последний остаток, разгневаюсь весь, сберегу одну живую каплю крови и от нее опять согреюсь и отдышусь. И вот живу и буду жить, хоть огонь прошел меня насквозь и две дырки в легких оставил, дышать трудно, холодно мне дышать…

И Силин рассказал про свою жизнь, что с ним было.

— Я начал помнить жизнь с того утра, как я проснулся, прижавшись к матери. Я всегда спал рядом с матерью, у нас была в комнате одна железная кровать, и еще деревянный стол, и две табуретки. Отца у меня не было, он умер давно, я его совсем не помню. Остались мы с матерью двое на свете и стали жить. Это было еще до революции, я тогда родился.

Жили мы так бедно, как во сне теперь может присниться: у нас ничего не было, ничего не хватало — ни хлеба с картошкой, ни дров в зиму, ни керосину для света, ни одежды никакой, и хозяин дома из комнаты гнал — за то, что матери нечем было платить за комнату, рубль в месяц.

Мать работала поденщицей, она делала всякую работу, что люди ей давали, — белье стирала, полы мыла, дрова колола, возле умирающих сидела, как бы вот при нас с тобой… Она за все бралась, лишь бы меня чем было кормить, лишь бы меня вырастить, а самой потом умереть.

Разве можно было жить в той злостной жизни! Рассерчать надо было, прогневаться всем народом, — да это случилось позже, а мы тогда мучились… А, да не о том я все рассказываю! Я тебе про сердце свое хочу рассказать, что оно чувствовало. Много говорить мне некогда, дыхания не хватит… От голода я рос тихо, долго был маленьким.

И помню, как я горевал, как плакал, когда мать уходила на работу, до вечера я тосковал по ней и плакал. И где бы я ни был, я всегда скорее бежал домой, со сверстниками-ребятишками я играл недолго — скучать начинал; за хлебом в лавку пойду, обратно тоже бегу и от хлеба куска не отщипну, весь хлеб целым приносил. А вечером мне было счастье.

Мать укладывала меня спать и сама ложилась рядом; она всегда была усталая и не могла со мною сидеть и разговаривать. И я спал, я сладко спал, прижавшись к матери; это было мое время.

Никого и ничего у меня не было на свете, все было чужим вокруг нас; не было у меня ни одной игрушки; помню какой-то пустой пузырек, его я нашел во дворе, и еще обглоданную сломанную деревянную ложку, я не играл ими, а держал их в руках, перекладывал их и думал что-то. Была у меня только одна родная мать. И к ней я прижимался, я целовал ее нательную рубаху и гладил рубаху рукою, я всю жизнь помню ее теплый запах, этот запах для меня самое чистое, самое волнующее благоухание… Ты этого, наверно, пе понимаешь?

— Нет, — ответил я. — Моя мать умерла при моих родах, я ничего о ней не знаю, и отца не помню.

— Это плохо… Тебе плохо! — сказал Иван Фирсович. — Кто ни отца, ни матери не помнит, тот и солдатом редко бывает хорошим, я это замечал…

Он отдышался раненой, больной грудью и опять заговорил о своей жизни:

— Утром мать подымалась рано, а я держался за ее рубаху и не отпускал от себя. Мать жалела меня, и чтобы я не скучал по ней, когда ее нету, она отдала мне свою нательную рубаху, а она у нее была одна.

И когда мне было страшно или скучно, я прижимал к себе материнскую рубаху и целовал ее, — тогда я словно чувствовал мать около себя, и мне бывало легче. Рубаха матери сшита из полотна, сколько я ни теребил ее, а она все цела… Незадолго до Октябрьской революции, мне было лет девять-десять, мать моя умерла.

Она заболела воспалением легких; теплой одежды у нее не было, сентябрь стоял холодный, и она умерла. Перед смертью она тосковала и целовала меня, — она все боялась оставить меня одного на свете, она боялась, что меня затопчут люди, что я погибну без нее и меня даже не заметит никто. Умирая, она велела мне жить.

Она обняла меня, а другую руку подняла на кого-то, будто защищая меня, — да только рука ее тут же опустилась от слабости.

«А ты живи, ты живи — не бойся! — говорила она мне. — Побей, кто тебя ударит. Живи долго, живи за меня, за нас всех, не умирай никогда, я тебя люблю».

Она отвернулась к стене и умерла сердитой; она, должно быть, знала, что жизнь у нее отнята насильно, но я тогда ничего этого не знал, я только запомнил все, как было.

И с тех пор я всю жизнь храню при себе полотняную рубаху моей бедной, мертвой, вечной моей матери. Рубаха уже почти истлела, а цела еще, и в ней я всегда чувствую мать, в ней она бережется для меня…

Без матери я бы, наверно, погиб и давно бы умер, но тогда в мир пришел Ленин, началась революция. Я уже был мальчиком, потом юношей, я научился понимать жизнь.

Ленин для меня, круглого сироты, стал отцом и матерью, я почувствовал издалека, что я нужен ему, — это я, который никому был не нужен и заброшен, — и отдал ому все свое сердце, отдал навсегда — до могилы и после могилы.

Что ж мать, — она умерла, а мне велела жить, и жить сильно, гневно против зла. Но зачем было мне жить, этого мать не сказала. Это сказал мне Ленин, и во мне тогда, в ранней юности, засветилось сердце, мне явилась мысль, и я стал счастливым… Вот слушан дальше.

Если ты хочешь знать, в Ленине для меня будто снова воскресла мать, и для меня он больше, чем мать, — ведь мать была только несчастной женщиной, мученицей, умершей в рабстве, а Ленин! — знаешь ли ты, кем был и есть Ленин?

— Знаю, — сказал я.

— Не знаешь! — произнес Иван Силин. — И вот я жил и жил, и воздуха для жизни становилось все больше и больше, как и для всех людей в нашей рабочей стране…

А изредка я доставал старую полотняную материнскую рубаху и целовал ее, тогда боль воспоминания о матери огнем проходила во мне; однако я чувствовал, что мать словно все более далеко и год от году все дальше уходила от меня, но я все еще вндел ее в своей памяти; она не звала меня за собой и была довольна, что я живу, как она велела, но я понял, что как только она уйдет далеко-далеко, когда я уже не разгляжу ее в своем воспоминании, тогда я и сам умру, только это будет не скоро, — может быть, никогда этого не будет, потому что мертвые матери тоже любят нас: она опять станет ближе ко мне… Во время войны я хранил материнскую рубаху у себя на груди, за пазухой; сейчас только она у меня под подушкой… Ты вот не знаешь, ты не поймешь, как легко бывает умереть, как умираешь с жадностью и с ясной мыслью, когда идешь на смерть под знаменем родины, и родина эта живет в твоем сердце, как истина, как Ленин, и ты прижимаешь ее к себе, как бедную рубаху дорогой матери… А все-таки жалко бывает перед смертью этой прелести и сказочности жизни! Ты этого не поймешь, ты едва ли жертвовал собою…

Читайте также:  Законы наследования, закон наследства, наследование завещание, право наследства, регистрация смерти, свидетельство о смерти

— Я это понимаю, — ответил я.

— Не понимаешь, — сказал Силин, — и не поймешь!.. Вот со мной как было, — ты слыхал о Проне-реке?

— Слыхал.

— Мы форсировали Проню как раз в утро самой короткой ночи: значит, это было двадцать второго июня сорок четвертого года. Всю ночь работала наша авиация, на рассвете ударила артиллерия, потом пошли мы. Вот перешли мы рубеж, Проню эту реку, идем вперед, вошли в полосу прорыва, я веду машину, башнер бьет по целям, — бой идет нормально.

И время в том бою скоро прошло, мы воевали прилежно. Вдруг командир машины мне: боекомплект весь, огонь нечем вести. А из боя нас не выводят, задача все еще решается, противник хоть и дрогнул и отходит, а живой. Приказа выходить из боя нет — мы идем в преследование.

Веду я машину и вижу плоховатый кое-как огороженный, но живой дзот противника, бьет оттуда тяжелый пулемет, я живьем вижу струю огня, вижу, как пулеметчик стволы водит в щелевом зазоре. И я знаю, куда он бьет, — по нашей пехоте. А в пехоте идут такие же дети Ленина, как я, и у них были матери, также завещавшие им жить долго и вечно.

Но где же вечно, когда их сечет сейчас огонь насмерть? Я закрыл глаза и открыл их; я почему-то подумал, — может, пулемет противника прекратит огонь в эту минуту, может, ствол у него перегреется или наши в него влепят. А пулемет бьет, а у нас огня нету. Командир мне: видишь, дескать, положение! Я ему: вижу! Страшно нам и стыдно стало.

Командир, а ну! И я понял его, он подумал одинаково, что я, в крайнем чувстве люди похожи. Я повернул машину — и прямо на дзот, раздавлю его сейчас! И опять я вижу их пулемет: он работает огнем в упор, в грудь нашей пехоты, и наши цепи залегают. Тут злоба во мне стала сильной и увлекательной, будто вся жизнь в ней. От той злобы я стал весь как богатырь…

Я тронул рукою свою грудь, там, глубоко под комбинезоном, хранилась рубаха моей матери. «Мама, думаю, видишь!» — и наехал машиной на врага. Машина просела в бревна, в грунт, это я еще помню и помню, как сразу со всох оборотов отрезало мотор, — потом я не помню себя. А очнувшись, я понял, что вышло: дзот мы раздавили со всей его начинкой, но сами тоже подорвались.

Я опробовал себя, — чувствую, остался целым, контузило маленько, голова болит, из носа кровь. Эх, думаю, и не сгорел я, не велела мне мать умирать, я и не буду. И тут же вспомнил: а вдруг меня заклинило в машине, не выберусь! Нет, выбрался… — Силин умолк.

— И все? — спросил я.

— Не все, нету. Откуда же все? Сейчас отдышусь…

— И я чувствую — не все!

— А чего ты чувствуешь! — сказал Силин. — Зря ты чувствуешь, ты же не знаешь, что было со мной… Выбрался-то я выбрался, да у машины и залег: противник повел сильный огонь.

Навдалеке, так обок машины, гляжу, лежит командир моей машины и с ним наш башенный стрелок Николай Верзий; они вели огонь из личного оружия. Я огляделся и сообразил: противник нас контратакует, дело ясное. Я хотел перебежками приблизиться к своему командиру. Приподнялся я чуть-чуть, и сразу ожгло меня.

В груди стало тепло, потом пусто и прохладно, я приник обратно к земле, слабый, как сонный. И два немца из земли бросаются на меня, — земля изрыта кругом, кто и близко, не видно того, — бросаются они на меня… И в тот же момент были они — и нету их, пали они оба на землю.

Сразил их кто-то, наш боец, и не слышно было, чем сразил; встал он надо мной и говорит: живи, брат, — а сам далее в бой ушел.

После видели того бойца и другие, он отличился, говорят; я спрашивал о нем, когда меня в госпиталь эвакуировали, да говорили о нем разное; бой ведь скоро забывается — один так расскажет, другой иначе. Сказали мне его имя, но опять неправильно, никто на такую фамилию не отзывается. Ты не слыхал про такого: Вермишельник Демон, или Демьян, что ль, Иванович?

— Слыхал, — сказал я. — Его зовут Карусельников Демьян Иванович.

— Вот так вернее, — согласился Иван Фирсович. — А то Демона придумали!.. А где он сейчас, не знаешь?

— Знаю.

— Жив он?

— Живой.

— Где он, не знаешь?

— Он тут, — сказал я. — Демьян Карусельников.

— Где?.. Ты, что ль? Едва ли!

— Так точно, старшина, это я.

— А непохож! — сказал Силин. — Ты не похож на того, хоть я его и не разглядел, не помню совсем… Вот как оно вышло! А ведь ты говорил — у тебя не было ни отца, ни матери, что ты безотцовщипа…

— Материнской рубахи у меня не было за пазухой… А родина у меня есть и Ленин есть, как у тебя. От них, сам видишь, и ты жив и я цел. Стало быть, и я не безотцовщина.

Источник: http://platonov-ap.ru/novels/polotnyanaya-rubaha/

Гибель князя Василько

спользуя отрывки из летописи, напомним, как развивались события после взятия татарами в 1237 году Рязани и Коломны, которую оборонял Всеволод Юрьевич – сын великого владимирского князя Юрия Всеволодовича:

«Всеволод Юрьевич с остатками войска убежал во Владимир. А татары пошли и захватили Москву, а князя Владимира, сына великого князя Юрия, взяли в плен. И пошли в несметной силе, проливая кровь христианскую, к Владимиру.

Услышав об этом, великий князь Юрий оставил вместо себя во Владимире сыновей своих Всеволода и Мстислава, а сам пошел к Ярославлю и оттуда за Волгу, а с ним пошли племянники Василько, и Всеволод, и Владимир Константиновичи, и, придя, остановился Юрий на реке Сити, ожидая помощи братьев Ярослава и Святослава.

А во Владимире заперся его сын Всеволод с матерью, и с епископом, и с братом, и со всеми жителями».

Трудно понять, что заставило князя Юрия бросить жену, двух сыновей, свою столицу Владимир, за владение которым он положил столько сил, и отправиться на далекую, затерянную в лесах реку Сить. Обычно это объясняют решением Юрия соединиться с союзниками-новгородцами, собрать новую рать.

Но вдумаемся в ситуацию: Владимир в то время был многолюдным, хорошо укрепленным городом-крепостью с тремя линиями обороны, само его расположение на холмах неудобно для татарской конницы и очень удобно для обороняющихся.

Кроме того, в городе было множество каменных церквей, каждая из которых могла стать надежным пунктом обороны. К тому же на дворе зима с ее морозами, сугробами и метелями.

Зачем было в таких условиях отправляться невесть куда, преодолевать сотни верст снежного бездорожья и в голом поле строить многотрудные укрепления? Невольно напрашивается вывод, что это не просто тактическая ошибка, а элементарная глупость, которая дорого обошлась и самому Юрию, и всей Руси.

Пропустим описание взятия Владимира, Ростова, Ярославля, Городца, Галича, Переяславля и прочих городов и продолжим чтение горестного рассказа летописца:

«На исходе февраля месяца пришла весть к великому князю Юрию, находящемуся на реке Сити: «Владимир взят, и все, что там было, захвачено, перебиты все люди и епископ, и княгиня твоя, и сыновья, и снохи, а Батый идет к тебе».

И был князь Юрий в великом горе, думая не о себе, но о разорении церкви и гибели христиан. И послал он в разведку Дорожа с тремя тысячами воинов узнать о татарах. Он же вскоре прибежал назад и сказал: «Господин, князь, уже обошли нас татары».

Тогда князь Юрий с братом Святославом и со своими племянниками Васильком, и Всеволодом, и Владимиром, исполчив полки, пошли навстречу татарам, и каждый расставил полки, но ничего не смогли сделать. Татары пришли к ним на Сить, и была жестокая битва, и победили русских князей.

Здесь был убит великий князь Юрий Всеволодович, внук Юрия Долгорукого, сына Владимира Мономаха, и убиты были многие воины его».

В нашу задачу не входит анализировать ход Ситской битвы, которая, по сути, была проиграна еще до ее начала. Историки и краеведы достаточно писали об этом, из последних таких публикаций назовем очерк С.

Ершова «Завеса над Ситской битвой», опубликованный в журнале «Русь» (№ 6- 96).

Говорят: мертвые сраму не имут, но трудно удержаться еще от одного упрека в адрес князя Юрия: как можно было проворонить подход татарского войска и оказаться во вражеском окружении на собственной земле?

Но вернемся к летописи:

«А Василька Константиновича Ростовского татары взяли в плен и вели его до Шерньского леса, принуждая его жить по их обычаю и воевать на их стороне. Но он не покорился им и не принимал пищи из рук их, но много укорял их царя и всех их.

Они же, жестоко мучив его, умертвили четвертого марта, в середину Великого поста, и бросили его тело в лесу.

Некая женщина, увидев тело Василька, рассказала своему богобоязненному мужу; и тот взял тело князя, завернул его в плащаницу и положил в тайном меcте».

Пожалуй, о том, что татары пытали князя Василько, чтобы склонить его к измене, писали все, кто касался истории Ситской битвы.

Но спросим себя: зачем было татарам после всех их побед заниматься переманиванием на свою сторону племянника великого князя? Тем более, что у них в руках был Владимир Юрьевич, его сын? Вот с ним еще можно было затеять такую игру, чтобы использовать его имя в дальнейшем завоевании Руси.

Значит, была тому какая-то иная причина. Почему-то Василько взяли в плен, с места боя доставили в Шеренский лес под Угличем, потом подвергли пытке. Может, что-то хотели узнать?..

Опять вчитаемся в летопись:

«Кирилл же, епископ ростовский, в то время был на Белоозере, и когда он шел оттуда, то пришел на Сить, где погиб великий князь Юрий, а как он погиб, знает лишь бог – различно рассказывают об этом.

Епископ Кирилл нашел тело князя, а головы его не нашел среди множества трупов; и принес он тело Юрия в Ростов, и положил его со многими слезами в церкви святой Богородицы. А потом, узнав о судьбе Василька, пошел и взял его тело, и принес в Ростов, горько рыдая…

А позднее пришли и нашли голову князя Юрия, и привезли ее в Ростов, и положили в гроб вместе с телом».

Любопытное замечание о гибели князя Юрия было высказано С.Козловым и А. Анкудиновой в книге «Очерки истории Ярославского края», вышедшей в Ярославле в 1997 году:

«Не ясны и обстоятельства смерти князя Юрия. Известно, что он, хотя и обладал немалым военным опытом, явно не отличался крепостью духа и в трудной ситуации легко впадал в панику.

Ростовский епископ Кирилл, пришедший на место битвы вскоре после ухода татар, нашел среди завалов трупов и обезглавленное тело Юрия (голову нашли лишь впоследствии и положили в гроб). Исследователь М.Л.

Приселков полагал, что князь был предан своими же людьми, поскольку в сражениях на Руси в этот период очень редко отрубали головы. Вполне вероятно, что Юрий пытался остановить бегущее, деморализованное войско и пал от рук русских воинов».

Далее авторы цитируют новгородскую летопись, которая, по их мнению, косвенно подтверждает это предположение о странной гибели Юрия: «Бог же весть како скончался: много бо глаголють о нем инии». Ростовского князя Василько пытали, великого князя Юрия обезглавили. Не связаны ли эти «странности» между собой?..

Можно сказать, что со смертью Василько закончился целый период ростовской истории, отмеченный и великим прошлым, и временным взлетом к новой славе, и превращением в рядовое удельное княжество, под дланью набравшей силы Москвы в XV веке вовсе прекратившее свое существование. Однако это касается только его политической истории – еще долгое время Ростов продолжал оставаться важным культурным и религиозным центром Русского государства. Достаточно сказать, что в том же 1238 году сюда перешло общерусское летописание, а первой и единственной в русской истории женщиной-летописцем стала жена князя Василько – Марья Черниговская. Именно она, по мнению многих исследователей, была автором летописных некрологов по убитым в Орде русским князьям и оставила поэтичный и восторженный словесный портрет князя Василько:

«Был же Василько лицом красив, очами светел и грозен, храбр паче меры на охоте, сердцем легок, в бою храбр, в советах мудр, разумен в делах; но, как говорит Соломон, «когда слабеют люди, побеждается и сильный».

Так случилось и с этим храбрым князем и войском его; ведь ему служило много богатырей, но что они могут против саранчи? А из тех, кто служил ему и уцелел в сражении, кто ел его хлеб и пил из его чаши, никто не мог из-за преданности Васильку после его смерти служить другому князю».

Уже высказывалась мысль, что многое роднит жену князя Василько с Ярославной – женой князя Игоря: у одной муж уходит в поход на половцев, у другой – на татар; из-за русской разобщенности оба попадают в плен, только один спасается, а другой гибнет. Произведение такого содержания не могло не заинтересовать княгиню Марью. И возникает предположение: не в Ростове ли хранился список «Слова о полку Игореве»? Но к этой версии мы еще вернемся.

В заключение следует сказать, что автор ни в коем случае не настаивает на бесспорности высказанных здесь предположений, а только заостряет внимание читателей на тех событиях русской истории, которые того заслуживают и помогают уяснить неразрывную связь слов и понятий:

Русь – Ростов – Россия.

Источник: http://sudar-mb.narod.ru/page/book1/page9.htm

Ссылка на основную публикацию