Сын утонул, потеря сына – они пережили потерю. истории горюющих

Как пережить смерть сына, история матери

Автор: Администратор сайта | 07.01.2016

На мой электронный ящик пришло письмо от скорбящей матери. Сквозь годы, ей удалось пережить смерть сына, и теперь она готова поддержать в этом горе других.

Меня зовут Валентина Романовна. 53 года, из города Москвы.

Наверное, я смогла пережить смерть сына, но как только об этом говорю, начинаю понимать, что это невозможно.

Когда смерть приходит трагически, Вас пронзает ослепительный шок, рыдание и необходимость организации похорон “на сильных таблетках”.

Вы уже переживаете смерть сына, находясь в бездушном, полуживом оцепенении.

Я скажу откровенно, что у меня был единственный сын, и меня изо всех сил поддерживали родственники.

Весь седой и за мгновение постаревший супруг, не отходил ни на шаг.

Подруги вились с нашатырным спиртом, помогая мне пережить потерю молчанием.

Невозможно подобрать слова, да и только немногие люди способны на это.

После похорон сына- 9 дней. Поминки.

Я отрицаю, я не верю, что так произошло. Сейчас откроется дверь, и сын войдет в комнату, и кончится это страшное мучение.

На этом этапе (9 дней) просто невозможно осознать, что сын уже покоится в могиле.

Все напоминает о нем, и Вы переживаете о том, что это горе не переживете.

Как мать, я была прикончена унынием, вошла в глубь своей души, постепенно начиная понимать, что это не кошмарные видения.

После девяти дней, мы остались с мужем вдвоем. Нам звонили, продолжали соболезновать. Часто приходили знакомые, но я всех гнала- это наше личное горе.

На 10-30 день мне хотелось только одного- как можно скорее воссоединиться с любимым сыночком.

Я была уверена, что после его смерти, долго мне не протянуть. И это, как ни странно, придавала мне скупую и безжалостную надежду.

Говорят, что необходимо выкинуть (отнести подальше от глаз) все вещи, которые напоминают о сыне.

Муж так и сделал, оставив на память фотографии.

Утешение не приходило, я потеряла смысл жизни, где- то умом понимая, что обязана разделить этот крест с едва держащим себя в рукам мужем.

Да, я забыла сказать, когда умер наш сын, нам было по 33.

Мы сидели в обнимку и друг друга успокаивали. Жили на деньги родителей. А им было еще тяжелее- ушел навсегда единственный внук.

На 40 день, я почувствовала, что совсем немного “отпустило”.

Наверное, и вправду говорят, что душа улетает на небо, покидая близких и родных.

Я продолжала переживать, но это была уже немного другая стадия горя.

Сына уже не вернешь, и я в это окончательно поверила.

Только после этого, мой организм (ангел-хранитель/психика)- точно не знаю, принялся вытягивать меня “с того света”.

Я похудела, постарела и осунулась. Стала понемногу “клевать”- без аппетита и удовольствия.

Мы с мужем поехали на кладбище, и тут опять мне стало плохо.

Переживание смерти единственного сына мне давалось “скачками”, и лекарем было- беспощадное время.

Оно способно состричь заусенцы с души, каким- то непонятным образом пересечь страдающего с людьми, также пережившими потерю ребенка.

Примерно полгода я ничего не хотела, избегая любого желания.

Когда переживания немного притупились, стала выходить на улицу, отвечая на вопросы однозначным ответом.

Так прошел год. Я устроилась на легкую работу, держа смерть сына глубоко внутри.

Два, три, четыре, двадцать лет…

Смерть сына пережить невозможно. Вы не живете, а просто продолжаете жить.

Из памяти стираются образы, затягиваются душевные раны, но скорбь все равно возвращается- не объявлено и пронзительно.

Вы простите меня, что я заболталась.

Но я не знаю до сих пор как пережить смерть любимого сына.

Мне лишь хотелось поделиться своим горем и поддержать тех, кому сейчас очень тяжело.

Валентина Романовна Киль.

Материал подготовил я- Эдвин Востряковский.

Похожие темы

Предыдущая запись

Должна ли девушка водить машину

Следующая запись

Как вылечить алкоголизм в домашних условиях, реальная история пьяницы

Поделитесь страницей в социальных сетях

^Наверх^

Источник: https://goldlass.ru/realnye-istorii/kak-perezhit-smert-syna.html

Что сказать матери, потерявшей сына?

“Если вы уж живете, живите честно. Ярко. Сочно. Как будто не больно. Как будто горе не отняло у вас способность любить и чувствовать”. Ольга Савельева в своем фейсбуке – о горе, которое ломает души и судьбы.

Моя мама потеряла сына.

Даже не так. Мой брат, старший, пропал без вести.

С одной стороны, это лучше чем смерть. Это ожидание длиною в жизнь, замешанное на надежде: а вдруг вернется?

С другой стороны, это хуже чем смерть. Это отсроченная во времени неопределенность, порционное ежедневное мучение, не поставленная точка, не законченное предложение. Это бунтующая душа, которая отказывается верить в смерть и не находит поводов верить в жизнь.

После того как ее сын пропал, моя мама ежедневно по ступенечке спускалась в подвалы разума. Проще говоря, сходила с ума.

Но выяснилось это позже, когда глубина проблемы стала видна невооруженным глазом. А сначала все решили, что у мамы просто испортился характер.

На вид мама была обычным человеком, ходила на работу, наряжалась в платья и даже красила губы в алый мак, но внутри неё зрело безумие.

Сначала оно было почти бессимптомным. Мама не могла простить окружающим никчемности их проблем. На фоне смерти ребенка все другие проблемы людей меркли, как зимний день после полудня. Мама немножко ненавидела всех за то, что они переживают из-за двоек детей, коммунальных платежей и погоды. Была груба, не сдержанна и пренебрежительно высокомерна.

Маме хотелось подойти к каждому человеку на свете и дать пощечину. Очнись! Твой ребенок жив! Вот он, рядом, в шапке и одной варежке, румяный от мороза, шмыгает носом. Вот он. Видишь? Живи, дура! А ты несешь какую-то чушь про старую дубленку, прокисший салат и проблемы с ремонтом.

Люди вокруг устали от вдохновенных маминых страданий. Считали, что уже пора успокоиться и пережить. Легко устанавливать лимиты чужой беды, не чувствуя бескрайности ее границ.

– Нина, хватит уже, – говорили они маме, когда у неё текли беспричинные слёзы. – Ну 10 лет прошло…

Я тоже судила маму. Мне больше всего доставалось от ее страданий. Я от них смертельно уставала.

Я уже через год узнала, что объем моего сочувствия лимитирован. И у меня его больше нет. И мне захотелось сказать: “Нина, хватит уже…”, – но я не могла. Я и так была виновата перед мамой, что не страдаю сама: я видела брата несколько раз в жизни, в силу того, что росли мы в разных городах, и чувства потери не испытывала.

Мне было грустно, что я одна в семье, но это больше походило на эгоизм: почему я одна должна терпеть неблагополучную семью? Вдвоем было бы сподручнее. Ты куда сбежал, брат?

Мне казалось, что годы, которые стремительно летят, опустошая отрывные календари, должны были давно припорошить боль. Не зря же говорят: “Сколько лет, сколько зим!” Зимы засыпают боль снегами, осени – заливают дождями, вёсны – отвлекают капелями, лета – дурманящими ягодными запахами счастья.

Но мама упорно держалась за боль потери. Всегда мысленно возвращалась в тот день, который можно было прожить иначе, и тогда, возможно, сын бы не пропал. Тот день, который пустил ее жизнь под откос. Тот день, до которого была жизнь, а после – принудительное доживание отведенного Богом срока.

Мама жила в сослагательном наклонении. В частице “Бы”. А если бы я не ушла?.. А если бы он не пропал?…

Спонсором своей жизни мама назначила меня. Так и говорила: “Если бы тебя не было, я бы ни минуты не ждала….” Мама намекала на то, что раз уж она мучается из-за меня, то я, придавленная ответственностью, должна хорошо учиться и не расстраивать маму. Хочу заметить, что маму расстраивало все, что приносило мне радость: рассветы, встреченные с друзьями, и первые шальные влюбленности.

Мои дневники не знали оценок ниже пятерки, я была прилежной до тошноты, такой правильной, что если моя дочь хоть на десятую часть будет похожа на ту меня, я встряхну ее за плечи и скажу: “Дочка, отомри!!! Живи, живи, слышишь?” Но это была моя цена за мамину жизнь, и я исправно платила ее. Я не вправе была гасить мамино страдание, шла у него на поводу и жила по его правилам. До момента “бунта замужеством”, но это уже совсем другая история…

Одна моя хорошая подруга пережила подобную трагедию. У нее умер брат. Утонул. Прямо вот был еще во вторник, а в среду – занавешенные зеркала и мама без лица. Подруге, Вале, было восемь лет, когда это случилось.

Она честно плакала по брату неделю, но потом ее отвлекли прописи и новая площадка во дворе. А маму ничего не могло отвлечь. Мама ходила на кладбище как на работу. Каждое утро. В черном платке, повязанном так низко, что не видно выплаканных глаз. Мама не знала, как Валя учится, и что ест.

Мама знала, что сына больше нет, и это знание заполоняло ее душу на сто процентов.

Говорят, на сороковой день душа усопшего покидает дом. Придя с кладбища в тот день мама поняла, что не может дышать. Точно также, как не мог дышать ее сын. Там, под водой. Мама позвала Валю, которая делала уроки в соседней комнате, и сказала:

– Валя, я хочу умереть. Для меня жить так – невыносимо. Это очень больно, понимаешь?

Валя не понимала. Она очень грустила без брата, часто плакала, но это было не больно. Это было обидно. Почему ты больше со мной не играешь, брат?

– Я договорюсь с тетей Машей, она тебя не бросит, удочерит после моей смерти….

Валя прозрела. Поняла, что мама прощается с ней. Как в тот день, когда она уезжала в Москву на три дня и поясняла им с братом, что в холодильнике – кастрюля с голубцами, и что на ночь стоит закрывать дверь на два замка. А сейчас мама снова уезжает, только уже навсегда. Уезжает к брату.

Валя заплакала от страха и обиды.

– А как же я, Мам? – спросила Валя.

– А что ты?

– Мне будет очень плохо без тебя. Вас ТАМ будет двое, а я тут – одна. Тетя Маша пахнет уксусом, я не хочу с ней жить. Тогда возьми меня с собой… Я с вами хочу.

Читайте также:  160 сортів аспарагуса

Маму испугали Валины слова. Она подумала: “Будто поездку на море обсуждаем…”

– Сколько тебе надо времени? – деловито спросила мама. Подразумевалось: на то, чтобы я побыла рядом. Подпереть твое детство своим взрослым плечом.

– Пока не повзрослею.

– Это сколько?

– Не знаю.

– Хорошо. Я поживу с тобой до 16-ти лет. Это еще восемь лет. Дальше – сама.

Сторговались.

Восемь лет Валя жила при маме. Именно так. Не “с мамой”, а при маме. Мама по-прежнему каждый день ходила на кладбище к брату и не знала, чем живет дочь. Но зато в холодильнике были голубцы, и ночами мама шила на заказ изделия из меха, за которые неплохо платили. На голубцы хватало.

Люди, встречая Валину маму в черном траурном платке, говорили, хмурясь: “Ну, хватит уже шастать на кладбище. Подумай о дочери!” А мама отвечала: “Я с дочерью обо всем договорилась”.

В день шестнадцатилетия Вали мама подарила ей шубу, сшитую из разных кусочков меха. Валя была счастлива и немного жалела, что поздняя слякотная осень не позволяет примерить обновку немедленно.

Валя отпросилась отмечать День рождения с друзьями. Среди них был черноволосый Ванечка. Первая Валина любовь. Они загулялись до полуночи. Ванечка провожал ее до подъезда и долго целовал именинницу перед дверью.

Потом пьяная от счастья Валя прокралась в свою комнату на цыпочках, чтобы не разбудить маму, и легла спать. Она хотела зайти и поцеловать маму, поделиться счастьем, но перебродившая влюбленность валила с ног, и девушка рухнула в сон.

А утром Валю разбудил участковый. Он был совсем молоденький, слегка за двадцать, и ему впервые приходилось сообщать семье страшные вести.

Мама утонула. В черной холодной осенней воде озера, того самого, которое отняло у нее брата.

Осиротевшая Валя смотрела на участкового, в смоляных волосах которого появилась первая седина, который плакал от ужаса и страха оказаться на ее месте.

– Не плачь, – сказала Валя. – Мы с мамой обо всем договорились…

Сейчас Валя уже взрослая. Она вышла замуж за Ванечку и живет с ним много лет. Ванечка, точнее профессор Иван Кузьмич, долго просил Валю родить ему сына. Но Валя против.

Валя обманет судьбу, и никогда не родит того, кого так больно терять. Смертельно больно. Валя будет хитрее судьбы.

Нет, Ванечка, не будет у тебя сына с твоим отчеством. Нет, Иван Кузьмич, и не думай. И это не эгоизм. Это опыт. Я уже сегодня спасаю тебя от того дня, когда в твою дверь позвонит седой двадцатилетний участковый…

А если не позвонит? – переживает Ванечка.

Глупый. Сослагательного наклонения не бывает. А если, да кабы, во рту росли грибы…

Главный вопрос, мучающий Валю всю жизнь: в ту ночь, когда она с распухшими от поцелуев губами, кралась на цыпочках мимо маминой комнаты, мамы уже не было? Или еще была?

А если бы она вошла и обняла ее, поделилась своим счастьем, она бы передумала идти на свидание к черному как нефть, неуютному озеру смерти? Или…

У моей знакомой Наташи недавно совсем погиб сын. В аварии. Нелепо. Глупо. Внезапно.

Я все пропустила. Лечила дочь. Мне было не до чужих трагедий.

Сейчас я потихоньку возвращаюсь к жизни. Мне очень повезло. Моя дочь жива и почти здорова. И проживает большую часть времени в отличном настроении.

А Наташа по шажочку, по ступенечке, спускается в подвалы разума. Пишет длинные посты о загробной жизни. Предъявляет Богу “справедливые” претензии. Наташа с удивлением узнала, что ее праведная жизнь совсем не гарантия отсутствия трагедий. Что с хорошими людьми происходят плохие вещи. Что справедливости – не существует.

Почему ее красивый и перспективный сын, талантливый и добрый, погиб, а сидевший рядом сосед, наркоман, регулярно отбирающий пенсию у пожилой матери, отделался переломом ключицы? Почему не наоборот?

Наташе иногда кажется, что даже пожилая мама наркомана предпочла бы “наоборот”… Господи, ну, почему Ты решил иначе?

– Поговори с ней, – просят друзья за Наташу. – Ты умеешь… Там же дочка осталась. Семь лет. Надо спасать как-то…

Что я умею? Слова – они одни и те же. Нет у меня других. Я ничего такого не умею. Я говорю обычные слова. Просто искренне. От всей души. И кажется, что это особенные, правильные слова. Но нет. Просто я говорю сердцем.

Но что сказать матери, потерявшей сына, я не знаю. Прости меня, Наташа. не кажется, что если я приду к тебе со своими “особенными” словами, ты скажешь мне: “Твоя дочь выжила. Что ты знаешь о боли потери ребенка?” И все мои складные слова разобьются об эту правду.

Ничего. Я ничего не знаю, Наташа. Ты права. Бог любит меня, слабую, и посылает лишь те испытания, после которых я могу дышать. И улыбаться.

Но, знаешь, Наташа…. ТАМ ему – хорошо. Не больно. А тут тебе – больно. Но значит так надо, чтоб больно, Наташ.

Боль – это тренажер. Тренажер всех других чувств. Боль безжалостно, не жалея слёз, тренирует желание жить, разрабатывает мышцу любви.

Потерпи, Наташа. Сколько? Не знаю. Не знаю, сколько лет, сколько зим… Сколько сможешь, Наташ. До краёв.

Только знаешь, Наташ, не надо жить в “Бы”. У каждого свой путь. И его надо пройти без “Бы”. Умереть при жизни – это даже страшнее смерти. Ходить по миру без лица, с пустыми, выколотыми горем, глазницами, это ….нечестно. Понимаешь? Это обман. Самого себя.

И если кто-то сверху дарит тебе бесценный, но не нужный тебе сейчас подарок – жизнь, ты возьми его. Возьми, пожалуйста. И живи. Живи, ладно? Зачем? Не знаю. Ну, придумай себе смысл. Ну, хотя бы ради того, чтобы не ломать судьбы тем, кто любит тебя, тем, кто седеет от невозможности облегчить твою боль, тем, кто так отчаянно зарабатывает глупые пятёрки, чтобы сделать тебя счастливой.

Что сегодня ела твоя дочь, Наташ? Что ей задали по математике?

И если вы уж живете, живите честно. Ярко. Сочно. Как будто не больно. Как будто горе не отняло у вас способность любить и чувствовать. Не переселяйтесь в “БЫ”. Ничего, ничего не изменит ваше “Бы”. Это судьба.

Ее не обойдешь вашим “Бы” , не обманешь. Не переписывайте мысленно прописи судьБы. Нельзя ни о чем жалеть. Сегодня, сегодня живите. В квартире, не на кладбище. Смейтесь. Плачьте. Прощайте. Благодарите. Наряжайтесь.

Красьте губы в алый мак.

А если боль сжимает горло и черное озеро смерти манит своей нефтяной глубиной, спасайтесь мыслью о том, что…ТАМ не больно. Там хорошо. Всем. И вам будет хорошо. Когда придет время. Не торопитесь его.

Не переписывайте прописи судьБы. Пройдите этот свой путь до конца. А ваше “хорошо” вас дождется. Вы только живите.

И страстно, изо всех сил, переживайте, прошу вас, из-за двоек детей, коммунальных платежей и погоды.

Научитесь снова искренне переживать из-за всякой, прости Господи, ерунды. И родите Ванечке сына. Родите. Пожалуйста. Вы думаете, те, кто рожает детей, не боится звонков седых участковых? Все боятся. Просто жизнь – это не только ожидание плохих вестей. Это совсем другое. Это двойки в дневнике. Коммунальные платежи. Прокисший салат. И погода. Из года в год.

Снега, дожди, капели и ягодное счастье.

Столько лет. Столько зим.

Источник: https://www.pravmir.ru/chto-skazat-materi-poteryavshey-syina/

Ни вдова, ни сирота: рассказ матери, потерявшей сына

ФОТО Getty Images 

«Мне нравится рассказывать о моем Матвее — он был такой светлый, талантливый, душевно щедрый… Ужасно, что каждый раз, когда я о нем говорю, мне приходится начинать с трагедии и горя. И каждый раз отвечать на те же вопросы: «Сколько уже прошло?..» Да какая разница, сколько! Его нет прямо сейчас, здесь, все время.

Люди думают, что боль труднее всего переносить, когда она свежа. Но они ошибаются. Труднее всего каждый раз начинать рассказ о нем с его смерти, вместо того чтобы говорить о его жизни. Он был полной противоположностью страданию.

И важно совсем не то, что он умер, а то, что мы были вместе все эти чудесные годы, когда у меня была возможность быть рядом и знакомиться с ним, узнавать его. Но это мало кто может и хочет понять. Когда случается страшное, вас берут под руку, плачут с вами заодно, и это естественно и необходимо, словно прикасаться к вашему телу — это единственный способ поддержать в вас жизнь.

А потом в какой-то момент рядом просто никого не оказывается. Понемногу вас окутывает пустота и тишина. И приходит время, когда у вас больше нет права говорить, потому что ни у кого нет желания вас слушать.

Вы видите, как растут чужие дети, как другие становятся бабушками и дедушками — как я мечтала о внуках! — и вы не понимаете, что делать с этим чужим счастьем, которое заставляет вас гореть изнутри. Когда у друзей вы знакомитесь с кем-нибудь, то с ужасом ждете неизбежного вопроса:

– А у вас есть дети?

– Да, сын.

– Чем он занимается?..

Когда родился Матвей, я была совсем молодой и мне не с кем было поговорить о нем, потому что ни у кого из моих знакомых детей еще не было. И сегодня опять то же самое. Или наоборот, они начинают мне подробно рассказывать о своих детях, словно стараясь восполнить мою утрату.

Они ничего не понимают, и вам приходится все время к ним приспосабливаться, вы учитесь помалкивать, изворачиваться или менять тему. И ничего не отвечать, когда проходит годовщина и вам говорят: «Я много о тебе думала, но как-то не решилась позвонить». А как бы мне хотелось, чтобы они решались… Я даже пошла к психотерапевту, чтобы научиться жить с другими.

И чтобы было кому сказать это слово, которое никто не хочет слышать. Я платила, чтобы меня выслушали и помогли найти слово, которым можно было бы описать то, чем я стала: ни вдова, ни сирота. Я понимала, что для таких, как я, просто не придумано слова.

Как назвать родителя, который потерял своего ребенка? Когда-то в старые времена сиротой называли не только ребенка, но и родителя, а сегодня это значение утрачено. Я начала искать это слово в других языках. Оказалось, что его нет! В одной книге я прочла: «Даже в русском такого слова не существует».

Я знаю, что иногда слова придумывают, и мне хотелось бы, чтобы такое слово было заново придумано. Не только ради нас, тех, с кем это случилось, но и ради вас — тех, кто с нами встречается, разговаривает, знакомится. Ради нашей человечности.

Читайте также:  Жизнь после смерти есть! жизнь после жизни, душа человека, загробный, потусторонний мир

Так что я задумалась — а что нужно сделать, чтобы изобрести слово? Я набрала в интернете на разных языках «не хватает слова», я пролистала тысячи страниц и выяснила, что это слово отсутствует практически во всех странах западной культуры и что оно совершенно необходимо, потому что едва ли не каждый знаком с кем-то, с кем случилось то же, что и со мной.

Я почувствовала себя менее одинокой и более сильной. Я поняла, что должна написать о том, как невыносимо каждый раз, упоминая о своем ребенке, заново рассказывать о смерти, и о том, что нам нужно слово, которое избавит нас от этой тягостной необходимости, и о том, что я не могу сама его изобрести.

Тогда я взяла чистый лист бумаги и начала писать, и что-то внутри меня требовало: «Скажи это, скажи это!» Я писала, и боль отступала.

Я написала и отправила письма — во Французскую академию, в редакцию Словаря французского языка, в разные министерства: правосудия, культуры, защиты прав, в экономический совет, лингвистам, антропологам, психотерапевтам и Симоне Вейль. Я хотела начать обсуждение, гражданское и общечеловеческое.

Потому что когда о чем-то начинают говорить, об этом начинают думать. Я хотела передоверить это дело другим и перестать им заниматься. И они мне ответили, почти все, иногда с неожиданной жестокостью.

С той же жестокостью в административных документах требуют отметить клеточку «ребенок», с той жестокостью вам отвечают, когда вы говорите, что у вас есть сын, но он умер. «Мы не видим необходимости в неологизме», — сказали мне в одном месте.

«Вновь бездетный», — предложили в другом, как будто тот факт, что у вас был ребенок, можно отменить, словно этот ребенок никогда не существовал. Читая все эти ответы, я поняла, что я не первая задала этот вопрос, и что даже специалисты не знают, как назвать то ужасное, что с нами случилось, и что все сговорились молчать об этом. И оставить нас наедине с этим молчанием. А я не хочу. Мне нужно это слово, и я не одна такая. И я продолжала рассылать свои письма.

Я — актриса, мне привычно произносить слова, придуманные другими. И вот первый раз в жизни я без страха заговорила от своего лица. Я даже выступила публично перед несколькими заинтересованными зрителями. Я отважилась выйти к ним и заговорить вслух об этой важной для меня и глубоко личной потребности, не становясь нескромной и не теряя собственного достоинства.

И потом они подошли, чтобы сказать спасибо. Они поняли! И у меня наконец появилось чувство, что я делаю что-то полезное, причем не только для самой себя. И чем больше я рассказывала о том, что я делаю, тем больше меня слушали. А чем больше меня слушали, тем больше у меня было сил, чтобы говорить об этом. И я даже начала немного гордиться тем доверием, которое мне оказывают мои слушатели.

Думаю, Матвей тоже гордился бы.

Я не знаю, стало ли мне лучше, но я чувствую себя живой. Я начала это дело не ради того, чтобы найти новый смысл жизни, но так получилось, что я нашла его. И я собираюсь продолжать. Зачитывать свое обращение разным людям, чтобы побудить их начать обсуждение, прорвать это молчание.

Среди полученных мной ответов был один от французского Совета по делам экономики, общества и окружающей среды — и там было сказано, что, набрав определенное число подписей, можно будет подать туда официальный запрос. Поэтому я составила петицию. Чем больше людей ее подпишет, тем больше у меня будет сил и мужества, чтобы бороться за поиски этого слова.

Может, и нелегкого для произнесения вслух, но, без сомнений, жизненно важного для всех нас».

Подписать петицию можно на сайте.

Во французском языке не хватает слова. Каждый должен быть в состоянии использовать французский язык в различных сферах повседневной жизни.

Это право не соблюдается для родителя, который потерял своего ребенка и которому приходится отвечать на вопросы о семейном положении, в том числе в административных документах: У вас есть дети? Сколько у вас детей? Родитель умершего ребенка навсегда остается отцом или матерью этого ребенка, так как же они должны отвечать на эти вопросы?

Просить у родителей ответа об их семейном положении в повседневной жизни и в административных документах, не позволяя им сообщить о ребенке, которого больше нет, значит:

  • отрицать память об этом ребенке,
  • заставлять их вспоминать о смерти, говоря о своем ребенке,
  • осудить их на изоляцию из-за опасений по поводу того, «как это сказать»,
  • отнять у них родительскую любовь, которую они испытывают к этому ребенку.

Мы подписываем эту петицию, чтобы поддержать и поощрить это справедливое и глубоко человечное начинание.

Источник: http://www.psychologies.ru/roditeli/teenagers/ni-vdova-ni-sirota-rasskaz-materi-poteryavshey-syina/

Когда в соседней палате заплакал ребенок, я пережила ад: пронзительная исповедь мамы, которая потеряла сына

Дома мы никогда не разговаривали о смерти. Поэтому, когда я узнала, что сердце моего сына остановилось, первое, о чем я подумала, было: «Когда лучше рассказать мужу? До его занятий на курсах или после, чтобы он мог спокойно отучиться сегодня?». Следующая мысль была еще чудовищнее. Я поняла, что это очень расстроит маму.

Что Я расстрою маму. Так что я всерьез думала о том, чтобы просто пока не говорить. До предполагаемой даты родов оставалось еще полтора месяца, так что время подготовиться к этому разговору у меня было бы.

Живем мы далеко от друга, когда созваниваемся по скайпу, живот мой остается за кадром – и прочее в этом же духе.

За все тридцать лет никто мне ни разу не рассказал, что столкнувшись со смертью, можно проявить слабость. Что можно расплакаться и попросить о помощи. И что вообще-то нормально лечь, например, на землю и истошно рыдать, потеряв ребенка.

И совершенно не обязательно думать о чувствах других. Да и вообще можно не думать, а позвонить другу и сказать, что надо срочно в аэропорт и вообще случилось нечто ужасное и совершенно необходимо, чтобы он сейчас все бросил и приехал.

Но я не знала. Поэтому на задворках больницы, где мне сообщили эту страшную новость, на каком-то парапете принимались сложнейшие решения. Рожать в Москве или лететь домой? На какой рейс брать билет, чтобы успеть съездить за паспортом, который, по иронии судьбы, оказался в другом городе? И когда, в конце концов, лучше сказать мужу? И как? Ведь я вообще-то не хочу его ранить.

К счастью, победил вариант «прямо сейчас» – и я больше не была одна с этой бедой. Он же посоветовал зайти к родителям, раз я буквально в соседнем дворе. Так что маму я действительно расстроила.

Причем так, что по дороге за паспортом мне даже не удалось порыдать, пока я не выяснила, все ли с ней в порядке. А это было непросто, она не брала трубку, и это заставляло нервничать еще сильнее.

Ибо за 3 минуты, что мы провели вместе и которые у меня были в запасе до приезда такси, я не успела оценить ее состояние. Но медлить было нельзя, до самолета оставалось всего пять часов.

Тогда я думала, что день, когда мы узнали, что наш сын погиб, был самым страшным в моей жизни. Потом таким днем стал тот, когда я его родила. Невозможно описать словами тот ад, который мы пережили, когда услышали, как заплакал ребенок в соседней палате, родившийся через три минуты после нашего.

Спустя месяц я могу сказать, что этот чертов «самый страшный в моей жизни день» продолжается. И в первую очередь потому, что я оказалась совершенно не готова к смерти. Нет, не в смысле, что меня никто не предупредил. А просто, в общем и целом. Ведь со мной никто и никогда не разговаривал об этом. Я и на похоронах-то побывала впервые в жизни в двадцать пять.

До этого меня не брали. А иногда даже не говорили. Чтобы не расстраивать.

И вот беда постучалась в мой дом. И знаете что? Мне не хватает опыта переживания потери. Например, рассказов моего папы, как тяжело терять родителей. Как страшно их хоронить. Как порой хочется с ними поговорить или обнять. Чего-то такого, что вселяло бы уверенность, что со мной все в порядке.

И что нормально не хотеть умываться или общаться с людьми. Что можно просто без причины и без остановки рыдать. Что боль бывает настолько сильной и парализующей. Мне совершенно необходима вот эта оголяющая и болезненная откровенность родных людей, чтобы сохранить рассудок.

Причем желательно не сейчас, а раньше, просто в течение жизни. Ведь, согласитесь, это странно: рассказывать о нормах приличия в обществе, ценности образования, силе любви, важности доброты и честности, опасности дурного влияния и вреде курения – и ничего, ничего не говорить о боли потери.

Как будто бы есть хоть какой-то шанс, что кто-то из нас не столкнется со смертью. Что ее как-то удастся избежать.

Нет, вы, пожалуйста, не думайте, что я в страшной депрессии и мыслях о суициде. Это не так. Жизнь продолжается, хоть и совсем иначе, чем мы планировали, но все же. В ней есть место друзьям, вину, вкусной еде, долгим разговорам, хорошим фильмам, морю и даже мечтам. А также в ней есть место для боли. Но теперь я знаю, что это нормально.

Что ничего странного нет в том, что я скучаю по сыну. Как хочу взять его на руки, вдохнуть аромат его макушки. Что совершенно нормально быть растерянной и абсолютно пустой. Что можно уставать уже просто от того, что приготовил бутерброд с сыром и съел его. Что можно вообще ничего не хотеть и быть не в состоянии выбрать даже гель для душа.

Читайте также:  О духовной жизни человека

И еще очень много такого, о чем я бы очень хотела знать раньше. Знать всегда. Чтобы в самые страшные дни своей жизни позволить себе быть живой и слабой, а не хорошо воспитанной и заботливой, и не тратить последние силы на то, чтобы успокаивать близких.

Не писать из роддома каждые несколько часов, как хорошо мы с мужем проводим время, смотрим кино, едим заказанную из ресторана еду и ждем схваток, а плакать, например. Это ведь в разы более адекватно в такой ситуации, правда?

Пожалуй, это один из важнейших уроков, что преподнесла мне жизнь. Теперь я точно знаю, что в какой-то момент мои будущие дети должны будут узнать, какой я была несчастной и уязвимой, что такое настоящая боль и как ее можно пережить.

Узнать о том, что не стыдно быть слабым, а порой – совершенно необходимо. Что смерть – это часть жизни, и что мы неизбежно будем терять, даже когда не ожидаем. Особенно когда не ожидаем. И еще очень много такого, о чем никогда не рассказывали мне. От чего оберегали.

И что сейчас медленно и беспощадно разрывает меня на части.

Об этом невероятно тяжело говорить. И совсем не хочется. Но еще меньше хочется об этом молчать или делать вид, будто всего этого не произошло с нами. Это нечестно по отношению к моему мальчику. Это нечестно по отношению к себе.   

Источник: https://letidor.ru/psihologiya/kogda-v-sosedney-palate-zaplakal-rebenok-ya-perezhila-ad-pronzitelnaya-ispoved-mamy-kotora.htm

Нонна Мордюкова: как актриса пережила потерю единственного сына

Источник: globallookpress.comВ 11 июня 1990 году ушёл из жизни советский артист Владимир Тихонов. Для его родителей Нонны Мордюковой и Вячеслава Тихонова смерть сына стала настоящим ударом.

Teleprogramma.pro узнала, как Нонна Викторовна пережила гибель своего единственного ребёнка.

Владимир Вячеславович появился на свет 29 февраля 1950 года. Отношения у его родителей были весьма непростыми – Мордюкова и Тихонов абсолютно не подходили друг другу. Они продолжали жить вместе только из-за сына. В конце концов, спустя 13 лет их брак всё-таки распался.

Юный Володя рос в актёрской семье, поэтому вопрос выбора будущей профессии перед ним не стоял. По настойчивой просьбе своей матери (вообще Александр хотел пойти учиться на юриста) он поступил в Московское театральное училище имени Бориса Щукина.

Его сокурсниками были Юрий Богатырёв, Наталья Варлей, Константин Райкин, Наталья Гундарева и другие молодые артисты, которые через несколько лет стали настоящими звёздами советского кинематографа.

Кадр из фильма

Первая супруга Владимира Тихонова Наталья Варлей вспоминала, что он всегда очень сильно переживал из-за того, что был сыном народных кумиров. Статус «звёздного отпрыска» не давал ему покоя.

Ещё во время учёбы он начал злоупотреблять алкоголем, а также пристрастился к наркотикам – кто-то из приятелей предложил ему попробовать таблетки, принесённые с собой на одну из студенческих вечеринок. После этого он даже попал в больницу.

 В тот год Нонна Мордюкова снималась в картине «Комиссар». Пагубное пристрастие Тихонова младшего стало причиной двух инсультов. Всю жизнь он пытался бороться со своим пагубным пристрастием, однако так и не смог остановиться.

В кино Владимир Вячеславович играл исключительно положительных, добрых персонажей. За свою короткую жизнь он успел сняться в 12-ти картинах.

Скоропостижный уход Владимира Тихонова стал сокрушительным ударом для всех, кто его любил. Нонна Викторовна души не чаяла в своём сыне и всегда надеялась на то, что он сможет изменить ситуацию и вырваться из порочного круга. Однако реальность оказалась очень жестокой.

В 1971 году Нонна Мордюкова и Владимир Тихонов вместе снялись в картине Николая Москаленко «Русское поле». Этот фильм оказался пророческим – по сюжету героиня Мордюковой хоронит своего единственного сына, который погибает на границе. Владимира не стало летом 1990 года.

Причиной смерти врачи назвали острую сердечную недостаточность.

Источник: globallookpress.com

Нонна Викторовна с трудом пережила первый год после смерти сына. Она практически не выходила из дома, а в разговорах с близкими постоянно повторяла, что это именно она виновата в гибели Владимира. По её собственному признанию, Мордюкова не уделяла достаточного внимания своему ребёнку.

В своей автобиографической книге «Не плачь, казачка!» она рассказывает, что после рождения ребёнка она с головой ушла в работу. На воспитание сына у неё просто не было времени. Позже она всеми правдами и неправдами пыталась вытащить Владимира из трясины, однако ключевой момент был упущен.

В 1993 году Нонна Мордюкова приняла участие в съёмках ток-шоу «Тема», которое тогда вёл Владислав Листьев. Телеведущий, который тоже потерял своего сына, очень деликатно поинтересовался у актрисы, как она смогла пережить боль после его смерти. Мордюкова тогда ответила, что горе никуда не ушло.

Она сказала: «Когда это случилось, у меня паровозное колесо стояло на груди. Дышать было нечем года полтора. Потом это колесо сошло, но вот здесь остался стакан слёз. Это уже навсегда».

Виноватым в случившейся трагедии считал себя и Вячеслав Тихонов. В жизни он был немногословным человеком, а после 11 июня 1990 года знаменитый артист полностью ушёл в себя и практически ни с кем не разговаривал.

Нонна Викторовна пережила своего единственного сына на 18 лет. Эти годы стали самыми горькими в её жизни. Мордюкова, всегда производившая впечатление очень сильной женщины, на самом деле была очень уязвимым человеком.

Смерть Владимира Тихонова навсегда отняла у великой актрисы возможность радоваться жизни. Она скончалась в 2008 году. Похоронили артистку рядом с сыном на Кунцевском кладбище.

На чёрном гранитном памятнике выгравированы их портреты, имена, даты жизни и колосья, напоминающие о картине «Русское поле», на съёмках которой мать и сын трудились вместе.

Источник: https://teleprogramma.pro/stars/star-hist/260982/

Как пережить утрату

из своих воспоминаний

Смерть близкого, родного человека всегда трагедия, смерть ребенка трагедия вдвойне. Как пережить утрату? Как не сломаться? Как научится адекватно воспринимать повседневную жизнь, если боль тисками сжимает сердце?

Эта статья, рассказ матери потерявшей сына.

Как я переживаю утрату?

В один страшный, черный день не стало моего восемнадцатилетнего сыночка. Тот день для меня затянулся черной пеленой, а на самом деле это был августовский, солнечный день, только СЫНА уже не было. Еще вчера он вместе с друзьями отмечал свой день рожденья, а сегодня…..

Вот же его вещи, книги, телефон. В институт поступил, через неделю должен был сдавать экзамен на водительское удостоверение.

Самое страшное — это ощущение пустоты, в том месте сердца, которое было заполнено им, моим светлым мальчиком. Любовь к нему осталась, только проявлять свою любовь и заботу так, как делала это до сих пор, уже было невозможно. Чудовищное ощущение.

Жизнь, в первую неделю, после гибели сына, была «заполнена», как ни странно это звучит, именно ощущением пустоты. Вокруг люди, родственники, друзья, а в душе пустота. И одна только мысль: «ЕГО НЕТ!?!?!?»

После девяти дней пустота стала заполняться тоской. Унылой, выматывающей, беспросветной, вечно гложущей тоской. «За что? Почему?» В каждом встречном искала и не находила такие дорогие и любимые черты.

Потом поняла, что если так будет продолжаться, у меня просто не выдержит сердце, или сойду с ума, или покончу с собой (да, да, впервые в жизни появились мысли о самоубийстве).

А как же близкие, те кто был рядом все это страшное время? Муж, которому тоже больно и тяжело, ведь он был и его сыном? Подруга, которая караулила мой сон в первую ночь после трагедии? Самое главное младший сын, которого я люблю, потерявший брата и нуждающийся в поддержке?

Утром вставала, силой загоняла тоску в глубину души и … Надо было чем-то заполнить  голову, не жалостью к себе, а какими-то другими, более конструктивными мыслями.

Начала делать ремонт, который мы с погибшим сыном планировали еще до трагедии.  И даже купили обои для комнаты мальчиков.

Вот теперь я и делала этот ремонт. Плакала, стонала от душевной боли, но делала.

А по вечерам читала, поначалу все подряд, благо читать я любила всегда и дома собрала неплохую библиотеку (порядка 500 экземпляров книг). Засыпала только тогда, когда книга выпадала из рук.

И так я жила, нет правильнее сказать существовала изо дня в день. А по воскресеньям ездила ( да и по сей день езжу) на могилу к сыну. Постою возле могилы, поплачу, расскажу о своих проблемах, о том, что люблю его и, вроде как пообщалась.

Постепенно возникла потребность искать в книгах ответ на вопрос: «В чем смысл жизни и смерти?». Кто ищет, тот находит. Вот отрывок из романа Л.Н.Толстого «Война и мир»:

Потом читались книги Е.Блаватской, Артура Конан Дойля, Раймонда Моуди и др. Может быть я до сих пор и не нашла ответа на свой вопрос. Но после прочитанного и понятого, после того как со мной произошел случай описанный в статье «О себе«, появилась полная уверенность в существовании жизни после смерти. Уверенность дала надежду и смирение, нет, примирение со смертью.

Больше меня не пугает смерть и разговоры о ней. Смерть — это часть нашей жизни. Конечно, было бы неправдой утверждать, что прошла боль утраты. Нет, нет и нет, по прежнему больно, скорее я просто привыкла жить с этой болью.

Жизнь моего сына была очень короткой, но качество жизни измеряется не количеством прожитых лет, а тем насколько правильно она была прожита. Мой сын был добрым мальчиком и память о нем храню не только я, но и его друзья и учителя.

У некоторых возможно возникнет вопрос, почему я не искала утешения в вере, почему не пошла в церковь.

Когда сын получил смертельные ранения и находился на операционном столе, я несколько раз начинала произносить молитву «Отче наш», которую всегда помнила наизусть, но в те тяжелые минуты последние строки молитвы как будто были вычеркнуты из памяти. После смерти сына я вспомнила всю молитву целиком. Может это был знак, что утешение мне надо искать как-то по другому. А может советское воспитание помешало найти дорогу в церковь.

А ту любовь, что я уже не могу дарить своему сыну, я понемногу отдаю посторонним людям. Исчез некоторый снобизм, который был присущ мне до произошедшей трагедии. Стараюсь откликаться на любую просьбу о помощи. Просто чаще улыбаюсь, даже если эта улыбка сквозь слезы.

Жизнь продолжается.

Источник: http://www.sazhneva.ru/kak-perezhit-utratu/

Ссылка на основную публикацию