Поминки. иерей ярослав шипов

Мой путь к Богу

Схоронили молодого парнишку – перевернулся на тракторе: пьян был, понятное дело. Сидим за столом, поминаем: безутешные родители, двое братьев, соседи, знакомые. Как водится, со всех сторон самые разные разговоры, а о покойном вспоминают, когда наступает пора в очередной раз выпить.

У меня за три дня – четвертые похороны, домой попасть не могу. Сначала отпевал механика лесопункта. Своего кладбища у них нет, так что повезли мужичка в его родную деревню – километров за восемьдесят.

Только отъехали – в лесу поперек дороги машина: “Нам батюшку!” Тоже отпевать, и тоже добираться километров восемьдесят, но – в другую сторону. Договариваемся, что вечером они меня перехватят на обратном пути с погоста и отвезут к себе, а хоронить будем назавтра.

Однако к назначенному месту я попал не вечером, а поздно ночью, потому что с деревенского кладбища угодил в районный центр – и опять погребение… Тогда же я узнал, что попавший в аварию младший брат нашего следователя умер в больнице, и что за мною заедут.

Да еще, пока народ с механиком прощался, окрестил его сына, освятил дом. И сегодня, здесь уже, после похорон окрестил тяжко болящего младенца..

Следователь, перегнувшись через стол, увлеченно рассказывает мне о загадочных явлениях, происходящих с ним:
– Вот залегли, ждем, когда бандит выйдет из леса, и вдруг я вижу его, но малюсенького-малюсенького: он ко мне на ладошку заскочил, и по ладошке прыгает…

Молодой хирург, пытавшийся спасти переломанного тракториста, спрашивает следователя: – Тебе сколько до пенсии? – Полтора года еще, а чего? – Ну, тебе хочется на заслуженный отдых? – Конечно.

– Зайди завтра к нашему психиатру – вот тебе и вторая группа.

– Не, я серьезно, – не унимается следователь: – Из-за меня опаснейшего бандита и упустили, а он теперь депутатом стал, теперь уж его никак не возьмешь… И много раз уже было: пригляжусь, а людишки – на ладони помещаются. Что это за таинственное явление?..

– Шизофрения, – доходчиво поясняет хирург.

– Как вы считаете, батюшка, – спрашивает самый младший из братьев, тоже тракторист, и тоже, похоже, пьяница: – Можно ли его держать на такой должности?..

Тут вдруг отец покойного начинает вспоминать, как прошлой весной в этой же деревне хоронили лесничего, угоревшего на печи: ручей тогда сильно разлился, мост оказался под водой, и грузовик, перевозивший лесничего, заглох на мосту. Гроб всплыл, и плавал в кузове, пока не подогнали трактор и не подцепили машину на буксир.

Я был здесь в тот день: помню, как мужикам долго не удавалось подогнать лодку точно к машине, чтобы накинуть трос: мужики были пьяны, то и дело промахивались, один из них даже вывалился из лодки, но, по счастью, сумел вскарабкаться на капот – только тогда им удалось завершить дело.

Лесничий угорел тоже, конечно, спьяну и долго пролежал на горячей печи…

– А чернехонек стал! – изумленно восклицает хозяин дома. – Его, паря, и открывать не стали. Но я зашел… по-соседски… и все, паря, видел: чернехонек – натурально негр!.. Сперва нажрался, значит, потом нажарился, а под конец еще и поплыл!

– ну, паря, веселые похороны были! – он почти кричит, чтобы его слышно было сквозь все прочие разговоры.

– Бы-ы-ва-ли дни ве-э-се-э-лы-е, – в соседней комнате кто-то нашел гармошку. Женщины урезонивают его, и он затихает.

Мужики, копавшие могилу, начинают спорить, на сколько нынче промерзла земля: семьдесят сантиметров или всего шестьдесят пришлось им вырезать бензопилами, прежде чем взять лопаты.

– Товарищ поп! – это, наверняка, ветеран колхозного строительства. – Вас просят местные гражданочки…

На крыльце бабушки – исповедоваться. Облачаюсь, читаю молитвы… Из дома вылетают двое рассорившихся копалей и начинают крушить друг друга. Мы с бабками разнимаем их, разводим – одного на улицу, другого – обратно в избу, а сами возвращаемся к своему таинственному занятию…

Мне пора ехать, но я не нахожу ни одного человека, который был бы в состоянии отвезти меня. Женщины отправляются искать по деревне трезвого шофера, и в это время к избе подкатывает почтовый фургон: в сельце, километров за сорок, умер начальник почты, завтра похороны, не соглашусь ли я..?

Как не согласиться: мы отказываться не вправе. Только чтобы к вечеру обязательно привезли домой: послезавтра богослужение…

По дороге водитель то и дело нервно вздыхает и, наконец, решительно спрашивает меня:
– Отчего на наше село нынче такая напасть – каждую неделю кто-нибудь да умирает, и в основном – мужики? Полсела, почитай, – одни вдовы с ребятишками и остались… Старухи говорят: прямо, как в сорок пятом… Может, нам – того… “сделано”?..

Так теперь спрашивают меня в каждой деревне…

Источник: http://afon-ru.com/Afon-palomnichestvo.YAroslav-SHipov.Svyashennik-YAroslav-SHipov-Pominki-iz-sbornika-Otkazyvatsya-ne-vprave.Afon.122

Протоиерей Ярослав Шипов: И вдруг меня рукополагают! А я советский служащий в “Современнике”!

На встрече с читателями священник и писатель Ярослав Шипов рассказал о своем пути «из Савла в Павла», о советской православной деревне, о новом поколении прихожан, и, конечно, о творчестве и вдохновении.

Ветеранам, наверное, любопытно, как человек такого приличного возраста стал священником? Как так могло получиться? Я родился в 1947 году в семье участников Великой Отечественной войны.

Родители мои появились на свет еще до революции и были, естественно, с детства верующими людьми.

Но потом жизнь изменилась настолько, что познакомились они, эти с детства верующие люди, работая в редакции журнала «Безбожник» где-то в конце 20-х годов.

Я видел этот журнал (несколько экземпляров хранилось в доме), там были нарисованы толстые попы с большими крестами. И вот уже после войны родился я – в семье абсолютно нерелигиозной, где никаких упоминаний ни о вере, ни о церкви, ни о Боге никогда не было.

Я окончил Литературный институт и в 35 лет был принят в Союз писателей. Там занимал всякие должности – работал в Московской писательской организации, в Литфонде. Пока человек молод, его надо эксплуатировать.

И оставался некрещеным почти до сорока лет. А потом стало как-то щемить… Есть у святых отцов такое выражение – душа по природе христианка. И она тоже просит пищи, но – духовной.

И вот моя душа стала у меня просить… А я живу совершенно бездуховной жизнью!

Я еще и охотник с юности, причем охотник-одиночка. Почти всю страну изъездил-излетал в одиночестве. Был и на севере, и на востоке. Не имел никаких проблем с тем, чтобы, ткнув в точку на карте, прилететь в это самое место. Я себя в любом лесу, в любом болоте, в степи чувствую лучше, чем дома.

И вот как-то купил я развалившуюся хибару на севере Вологодской области, куда и стал ездить на охоту.

Там некогда построили храм в честь праздника Преображения да так и стали называть это место – Верхний Спас. И вот, в честь 600-летия старого храма сельское начальство решило восстановить его.

А как восстановить, не знают. И решили они, что я, московский человек, должен знать. Давай, – говорят, – занимайся.

Окрестившись почти в сорок лет, я стал заниматься юридическим восстановлением храма. В советское время это было непросто.

Предстояло сформировать так называемую двадцатку – приходское ядро из двадцати человек, на имя которых будет зарегистрирован приход.

Храм огромный, покрыт шифером, но с него в свое время было снесено все – и купола, и колокольня. Шестьдесят лет он служил гаражом в колхозе.

Власти препятствовали как могли. Я приезжаю в отдел по взаимодействию с религиями в Вологде, а мне говорят – «Улица не указана. Без улицы не примем». Но в деревне нет улиц! Возвращаюсь, опять хожу по дворам, и бабушки мне пишут – «улица Лесная», что-то такое мы с ними придумали…

Наконец приход зарегистрировали. Приезжаем к архиерею в город. Это человек, который управляет церковью на территории всей области, архиепископ Михаил Мудьюгин 1912 года рождения.

Со мной председатель колхоза и председатель сельсовета, говорят ему – мол, мы хотим там-то и там-то восстановить храм. Архиерей отвечает: «У меня нет средств».

«Ничего, средства я найду» – говорит председатель колхоза.

Это было еще до перестройки, поэтому какие-то средства он мог изыскать. «Привезу – говорит, – жести, кирпича, перекроем храм новой крышей, колоколенку сделаем».

Архиерей отвечает: «У меня нет кадров, я рукополагаю неизвестно кого, в бедную и голодную Вологодскую епархию никто не хочет ехать». «А нам неизвестно кого не надо, – поправляет его председатель сельсовета. – Нам вот этого!» «Ребята, – говорю, – предупреждать надо, вообще-то.

Что значит «вот этого»?! Я должен у своего духовника в Москве в Троице-Сергиевой лавре взять благословение». Так этот разговор и затих.

В деревне

Источник: https://www.pravmir.ru/protoierey-yaroslav-shipov-pisatel-lish-instrument-v-rukah-boga/

“Святой” рассказ Ярослава Шипова

Ярослав Шипов, священник. Рассказ «Святой» из сборника рассказов “Отказываться не вправе”, Москва, 2000
Читайте все 100 рассказов батюшки Ярослава онлайн: Полное электронное собрание сочинений иерея Ярослава Шипова

Рассказ «Святой» отца Ярослава Шипова –Святой архиепископ Лука Войно-Ясенецкий Симферопольский.
Случай из врачебной практики. На краю смерти  

Есть такой тип церковных тетушек: ездят с прихода на приход, ссылаясь на чьи-то благословения, передают батюшкам приветы неведомо от кого, поклоны от незнакомых братии и сослужителей, и рассказывают всякие новости: рассказывают, рассказывают…

Ну, думается, коли уж такие тетушки есть, наверное, они зачем-то нужны. Впрочем, не знаю.

А один старый архиерей, — кстати, весьма серьезный философ, — называл их: “шаталова пустынь” и утверждал, что они, напротив, ни для чего не нужны. Поди, разберись тут…

И вот три таких тетушки заявились в храм к моему приятелю, когда мы как раз собирались уезжать в Троице-Сергиеву Лавру. 

“Благодать-то какая, — говорят, — и нас возьмите!” Посадили их на заднее сиденье.

Дорогою двое из них тараторили, не переставая. Сначала сказали, что приехали по рекомендации Виктора из Псковских Печор, с которым приятель мой будто бы служил в армии. Тот вспоминал-вспоминал, и что-то плохо у него получалось: немудрено — все ж таки прошло тридцать лет…

Потом нам поведали, что у диакона Николая из какой-то епархии родился четвертый сын, а у протоиерея Петра — восьмая дочка. 

Мы очень порадовались за отцов, о существовании которых даже не подозревали, и которые, между тем, настругали столько детишек. 

Далее начались рассказы о мироточениях и других чудесах, перемежавшиеся разными сплетнями, так что пришлось тему разговора сменить:

— А что это подружка ваша молчит? — спросил мой приятель.
— Да она только начала воцерковляться: еще стесняется батюшек, — в суетливости своей они не заметили, что добродетельную скромность поставили человеку в укор…

Однако тут же набросились на попутчицу с уговорами и увещеваниями.

 Некоторое время она сопротивлялась, повторяя: “Да кому это интересно?” — но в конце концов, согласилась рассказать какую-то свою историю.
Дело происходило в конце пятидесятых годов, когда рассказчица была студенткой. 

Жила она тогда в Симферополе. Случилось с ней сильное недомогание, и отвезли ее на «скорой» в больницу. 

И вот лежит она в приемном покое и час, и другой, и третий… Сознание временами стало покидать ее, а возвращалось все реже и реже… 

Вдруг сквозь мглу, сквозь пелену видит она: спускается по лестнице старичок в белом халате. 

Медленно спускается, осторожно, перила цепко так перехватывает… Подошел он, склонился над ней, — а глаза у него — белесенькие, словно слепые. 

И спрашивает дежурную медсестру: — Давно привезли? — Часа три, наверное, если не больше. — А почему не оперируют? — Партсобрание ведь! Отчетно-выборное! Не велели тревожить ни в каком крайнем случае. Он приказал:

— Быстро в операционную! — и добавил: — Ей осталось жить двадцать минут…

Здесь сознание снова покинуло умирающую. 

Очнулась она уже в операционной: на стене висела икона Пресвятой Богородицы, и слепенький старичок молился перед этой иконой…

— Я успела подумать, — вспоминала рассказчица, — что мне страшно не повезло: мало того, что хирург — слепой, так еще и время теряет, хотя сам сказал, что осталось двадцать минут. 

И вдруг я — безбожница, комсомолка, выбросившая бабушкины иконы, — взмолилась: “Пресвятая Богородица, спаси!” 

Я знаю, что говорить не могла — рот у меня пересох, и губы не шевелились: я обращалась к Богородице мысленно, но старичок, подойдя ко мне, сказал: “Не тревожься — спасет”…

Операция прошла замечательно, и больную через несколько дней выписали. 

Спустя годы узнала она, что оперировал ее Симферопольский архиепископ Лука — великий хирург Войно-Ясенецкий

Такая история.

В Лавре мы с приятелем занялись своими делами, а тетушки отправились восвояси.

Впоследствии рассказчица стала монахиней одного из женских монастырей. 

Читайте также:  Как молиться за усопших

А подружки ее все снуют и снуют по приходам.

Священник Ярослав Шипов

Святой архиепископ Лука Войно-Ясенецкий Симферопольский

Источник

Пчёлка Майя профессионал

  • Активность: 17k
  • Репутация: 734
  • Пол: Женщина

Пчёлка Майя профессионал

Источник: https://religiya.temaretik.com/1348545649695787388/svyatoj-rasskaz-yaroslava-shipova/

Читать

Дом этот сохранился. И доныне пассажиры дальних поездов, непрестанно снующих в обе стороны, могут через окошки вагонов наблюдать диковинное сооружение, напоминающее собою мощный дот, которому дерзкий зодчий постарался придать черты классического европейского коттеджа.

Перед домом, а фасадом своим он обращен к железной дороге, один ряд тополей — ровесников дома, давно переросших его двухэтажную высоту. И более ничего рядом нет: ни строений, ни столбов с электричеством.

Посему внимательный наблюдатель не может не удивиться и не задуматься: какая жизнь возможна в этом фортификационном сооружении, когда расположено оно в таком нежилом и даже пустынном месте?..

Прав будет внимательный наблюдатель: нет здесь никакой жизни.

Но была. Было электричество, был колодец, баня, сарай, была дорога, переезд, шлагбаум, будка стрелочника, стрелка, ветка на торфоразработки, еще стрелка и тупичок… А в самом доме частенько собирались битые жизнью, веселые люди, называвшие дом равелином [1].

И был у равелина хозяин: военлет Ермаков, вдосталь налетавшийся над германской землей и после войны вознамерившийся построить дом наподобие немецких, но покрепче. Без проекта, так, по одному лишь творческому произволению, но этого оказалось достаточно.

Военлет Ермаков, прозывавшийся для краткости Ермаком (при этом имя его за ненадобностью забылось), всегда был притягателен для меня. Вероятно, потому, что в жизни его воплотилось нечто, чего бы и мне хотелось, да вот не сподобился. Жизнь эта разделялась в моем восприятии надвое: самолеты и охота.

Была, впрочем, еще одна часть, может, даже эпоха, длившаяся всего три дня, однако она существует особняком, потому что в ней — запредельное чудо.

Что же до архитектурных изысканий героического военлета, то они, при всей их несомненной художнической дерзости, на самостоятельную часть претендовать не могут. Хотя и отражают некоторые черты этой оригинальной личности.

В кругах авиаторов Ермаков был человеком довольно известным. Некоторые военные историки как раз с его именем связывают случай, раскрывший неожиданные возможности штурмовика Ил-2. А дело было так.

Возвращаясь с задания новехонькие, только что поступившие на вооружение штурмовики попали под обстрел. Один из них получил значительные повреждения, отстал o от своих и еле-еле тянул над лесной дорогой к линии фронта.

Впереди показалась колонна пехоты противника, направлявшаяся на передовую.

Боезапас был израсходован, и пилот, снизившись до двух с половиною метров, так и прошел над колонной… Когда он вернулся, обнаружилось, что в полк прибыла группа конструкторов, желавших узнать, как показывает себя новый самолет в боевых условиях. Они уже расспросили других пилотов, вернувшихся раньше, и теперь набросились на изрешеченную машину, которой уже и не чаяли дождаться.

С пробоинами им все было понятно, но непонятно было, почему фюзеляж заляпан какими-то ошметками и отчего лопасти винта оказались наполовину обгрызенными.

Летчик был вынужден доложить всю правду и, надо полагать, ожидал наказания, потому что обычно за правду бывает от начальства неуклонное наказание, но против ожидания и вопреки всякому смыслу на сей раз наказания не случилось: и генералы, и дядечки в черных штатских пальто молчали, — и неведомо было, какие технологические соображения свершались в их конструкторских головах.

Потом один спросил:

— И как же машина вела себя при этаких параметрах?

— Как утюг[2], — понуро отвечал летчик. И, похоже, в его ответе содержалась некая научная точность, потому что лица и генералов, и штатских вмиг просветлели.

— Да это еще что! — летчик воспрянул духом. — Мы тут, когда праздновали день рождения нашего комэска… — он собирался рассказать нечто еще более впечатляющее, но командир полка судорожно перевел разговор на другую тему.

Теперь, конечно, достоверно не установишь: Ермаков ли воевал таким образом или не Ермаков. А может, и Ермаков, и кто-то другой, и третий… Но воевал он много и довоевался до Золотой звезды.

После войны он освоил другой редкостно замечательный самолет — Ил-28, на котором возросло множество военных и гражданских летчиков.

Самолет был послушен и прост в управлении, как трактор, однако судьба его оказалась печальной: все машины были изведены во время разоружения, затеянного Никитой Хрущевым — первым в череде безблагодатных правителей, не умевших вместить в себя ни географию России, ни ее историю. Ермаков служил летчиком-инструктором, пока не исчезли “двадцать восьмые”, потом вышел в отставку и впредь уже занимался только охотой.

Собственно, в основном для охоты и строился равелин. Дело в том, что торфяные карьеры, выработанные в тех местах, со временем наполнились водой, обросли кустарником и превратились в замечательнейшие охотничьи угодья. Писатель Пришвин, знавший, как известно, в охоте толк, наведывался в те края и, по слухам, не раз останавливался в равелине.

Надо сказать, что настоящими охотниками в тогдашние времена почитали лишь избранных, то есть тех, для кого охота — неодолимая страсть, вроде любовной, а может, и посильнее, словом — пуще неволи.

Были еще «мясники», гонявшиеся за мясом, обычно за лосем, и, наконец, промысловики, профессионально занимавшиеся добыванием пушного зверя.

Если к «пушнякам» настоящие охотники относились, хоть и без восторга, но с уважением, то «мясников» откровенно презирали: охота — праздник страсти, а страсть всегда расточительна… Какие уж тут могут быть поиски выгоды? И «мясник» ни при какой погоде не мог попасть в компанию к любителям вальдшнепиной тяги или, скажем, к гончатникам. То есть путь в приличное общество был ему навсегда заказан.

Ермаков, понятное дело, принадлежал к числу охотников настоящих, потому-то и построил свой равелин в этом месте: утиная охота — дело азартное, только успевай мазать да перезаряжать.

Общество ему составляли самые разные люди, но главных приятелей было двое: друг детства, ставший известным писателем, и дальний родственник, вышедший в большие железнодорожные начальники.

Без этого родственника, кстати, равелин бы и не построился — поди-ка завези в этакую глушь цемент, кирпичи, доски… А ему все это было легко — он и на охоту ездил в отдельном вагоне: в Москве вагон подцепляли к скорому поезду, на ближайшей к равелину станции — отцепляли, и далее паровозик-кукушка доставлял вагон в тупичок.

Построив равелин, Ермаков стал пропадать в нем сначала неделями, а потом, по мере ухудшения отношений с женой, и месяцами. Жена приезжала “на дачу” только однажды и сразу же возненавидела и тянувшуюся до самого горизонта сырую низину, столь милую сердцу Ермакова, и сам дом, который, при всей своей наружной замысловатости, был внутри необыкновенно уютен.

Думается, однако, что причиною оказался не унылый пейзаж и не мрачность равелина, а то, что в отношениях этих людей доброжелательность стала сменяться неприязненностью.

Отчего уж так дело складывалось — не знаю, знаю только, что жена Ермакова была мало того что красивой, она была — царственной женщиной. Хотя я видел ее только весьма пожилой, когда о прежней ее красоте оставалось только догадываться, царственность, сохранялась в походке, осанке, в манере садиться, в повороте головы — в каждом движении…

Познакомились они после войны, быстро расписались, а потом все пошло как-то нескладно, не так… Была у нее дочь от первого брака, заводить второго ребенка она не хотела, и, прожив вместе лет десять, супруги незаметно для себя разбрелись. Даже не разводились, просто Ермаков в конце концов перебрался в равелин на постоянное жительство. Сначала он помогал им деньгами, но потом дочь ее удачно вышла замуж, и необходимость в Ермакове совсем отпала.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=286008&p=8

Колонка Настоятеля: Все статьи

Подробности Опубликовано: 14 Декабрь 2016

    Сборник рассказов “Отказываться не вправе”, Москва, 2000 

  Поначалу богослужения совершались в маленькой комнатке бывшего швейного ателье.

Колхоз надумал было заключить с нами договор об аренде этого помещеньица, а мы в ответ — договор об аренде собора, в котором с тридцатых годов колхоз размещал то гаражи, то мастерские и до того наразмещался, что довел грандиозное кирпичное сооружение до мученической погибели. И тогда правление колхоза усовестилось и решило построить рядом с останками собора новый храм — хоть небольшой, деревянный, но вполне всамделишный.

  Председатель принес старенький «Огонек» с репродукцией картины “Над вечным покоем” и сказал: “Во! Такого хочу!”. Пригласили бригаду плотников и начали строить.

Бригада эта состояла из закарпатцев, которые в прежние времена наезжали сюда возводить скотные дворы и зерносушилки и завистливо именовались шабашниками, но потом обзавелись семьями и превратились в обыкновенных людей.

Избраны они были для столь ответственного предприятия лишь потому, что обладали единственным на всю округу церковным календарем, привезенным с далекой родины.

  Однако вскоре обнаружилось, что под воздействием наших холодов и промозглой сырости закарпатская воцерковленность получила совершенно неожиданное преломление: они частенько попивали и все-то в честь именин. Откроют календарь: вот, дескать, у Александра именины, вот — у Бориса, вот — у Феодора.

А разных Феодоров в святцах — более тридцати… Я пытался выяснить, когда кто родился, когда крестили, чтобы утвердить законные дни тезоименитства, но тут они начинали доказывать, что у них — настоящих православных людей — так принято, потом переставали меня понимать и, наконец, вовсе переходили на украиньску мову.

Тем не менее, работа помалу шла и, возможно, дошла бы до положенного завершения, когда бы к бригаде не присоединился еще один земляк — Ваня. Разом добавив в плотный праздничный график шестьдесят с лишним именин, он нанес смертельный удар по строительству, и оно прекратилось.

После чего вся бригада, прихватив столь любезный их плотницким сердцам календарь, отправилась искать счастья в других палестинах.

  Впрочем, до своего исчезновения они еще предложили мне построить баньку из бруса, и востребовали за работу сорок бутылок водки. Было это в суровые дни противоалкогольных гонений, и я мог накопить столько бутылок почти за два года. Мог еще получить сразу, но лишь на собственные поминки. А в таком случае непонятно, зачем и баня нужна.

  Через месячишко они снова объявились с готовностью сбросить цену. Я показал им готовую баньку.— За сколько? — поинтересовались они.— За бутылку.— Шо ж за дурень на то согласился?— Да это я сам, — говорю. — Сложил, а потом с соседом обмыли.

Они сочли, что я сильно продешевил…

  А церковь достраивали колхозные плотники. Работали добросовестно: и переплетцы оконные малыми квадратиками собрали — как в старину, и царские врата по мере своей фантазии фигурно вырезали. Это ощущение важности церковного дела унаследовали они не иначе как от деда-диакона.

Но и от отца, разорявшего храм, тоже кое-что перепало: пока шло строительство, мастеровые и выпивали в алтаре, и курили, и в карты поигрывали. Какое-то время кощунственность эта обходилась без проишествий. Ради заслуг деда-диакона, наверное.

Потом к плотникам присоединился электрик, у которого неблагоговейности тоже было — пруд пруди, и произошло недоразумение.

  Стали электричество подключать. Залез монтер на верхушку столба и пробует на ощупь: в которых проводах есть ток, а в которых нету. И вот найдет нужное и орет: “Фаза!” И всякий раз прилагает что-нибудь непотребное. Я предупредил его, что ругаться не следовало бы. А он в ответ: мол, это все… вроде как ерунда, и ничего он не боится, потому что с этими фазами давно знаком.

И тут то ли ремень на монтерской «кошке» развязался, то ли фаза какая-то незнакомая попалась, но светоносец вдруг опрокинулся вниз головою и неудобно повис на одной ноге. Пока бегали за стремянкой, другая нога выдернулась из ботинка, и бедолага нырнул к земле. Обошлось без переломов.

Забравшись снова, он более уже не сквернословил, и с фазами разобрался на удивление легко — действительно, по-приятельски.

  Подошла пора восстанавливать еще один храм — каменный, находившийся в семидесяти километрах от моей деревни. Местные власти предложили опытного хозяйственника, который всю жизнь что-то строил в наших краях. Он развернулся быстро: сразу же у него завелись деньги, появился лес, кирпич, цемент, шифер.

Строительные материалы исчезали, обретались вновь, и вновь исчезали.

Машины с колхозным мясом шли в далекий северный город, где бригада сварщиков бросала на стапелях недостроенную подводную лодку, чтобы выполнить срочный заказ нашего хозяйственника… Лес — напротив — отправлял он в южный город и радостно сообщал мне, что взамен высылают электроавтобус:

  — Никакого бензина не надо: зарядил от сети — и катайся. Да еще и гармонь обещают в придачу.
Похоже, это был троллейбус с “гармошкой”.

  Год проходил за годом, а в храме ничего не менялось.— Пока я строю — я живу! — пел хозяйственник.

Читайте также:  О смерти в православной церковной традиции

— И очень неплохо, — свидетельствовали прихожане.

  Выгнать его было трудно — местная власть, имевшая здесь корыстный интерес, препятствовала, но в конце концов дело разрешилось благополучно. Впрочем, после моего отъезда его допустили к восстановлению еще одного храма: крест на купол он водрузил в точности задом наперед, но приобрел новую автомашину…

  В соседнем районе своего священника не было, и мне иногда случалось касаться соседских забот. Там за восстановления деревянной церкви взялись учителя сельской школы во главе с молодым директором.

К сожалению, в их компании отчего-то не оказалось преподавателя физики: мастера сняли медные ленты, непонятно зачем проложенные по стенам от кровли до самой земли. Через два дня молния сожгла церковь.

Только тогда провозвестники будущего сообразили, что ленты призваны были разделять разряд небесного электричества и провожать его в землю. Вооружившись этим познанием, они взялись за следующий храм — благо церквей у них сохранилось немало.

  Однако самые большие потрясения были связаны с судьбой трехсотлетней шатровой церкви. Тут, наконец, действовали настоящие профессионалы: приехавшие из большого города реставраторы возвели вокруг храма строительные леса и к каждому бревну приколотили по алюминиевой бирочке с номерком.

Они хотели разобрать сооружение и перевезти его в свой культурный город для пущей сохранности. Однако наши не отдавали. Тяжба продолжалась несколько лет, и все это время церковь оставалась в лесах, на площадках которых с северной, теневой стороны снег лежал до июня, подтачивая старые стены.

  Однажды местная газетенка сообщила, что власти большого культурного города смирились с твердостью наших властей и дают денег на реставрацию зодческого шедевра, поглядеть на который съедутся туристы из цивилизованных стран, — тут-то мы, дескать, и разбогатеем…

  Между тем за неделю до этого радостного известия сорокаметровый храм рухнул, сокрушив разлетевшимися бревнами могильные кресты маленького погоста, и реставрировать было уже нечего.

Источник: http://www.holytrinitymission.com/index.php/ru/blog-all/901-svyashchennik-yaroslav-shipov-rasskaz-stroiteli

Из рассказов сельского священника священник ярослав шипов


Священник Ярослав Шипов

Как-то под Рождество крестил я в глухом отдаленном сельце ребятишек. Для совершения таинства предоставили мне заплеванный, пропахший мочою клуб, явленный в мир, как можно догадываться, взамен некогда разоренного храма. После крещения меня попросили заехать в соседнюю деревеньку – надобно было отпеть только что преставившегося старичка.

По дороге водитель грузовика рассказал мне, что покойному семьдесят пять лет, что всю жизнь он проработал колхозным бухгалтером, «лютый партиец – даже парторгом бывал», а вчера с ним случился удар, и врачи, приехавшие из районной больницы, ничем не смогли помочь.

В избе пахло яйцами, солеными огурцами и колбасой – хозяйка дома, старшая дочь покойного, готовила для поминок салат, а трое мужиков – сыновья, приехавшие из других деревень, – пили водку

В тот год из-за борьбы с пьянством магазины водкой совершенно не торговали, и только на свадьбы, юбилеи да на поминки сельсовет продавал по два ящика. Вот эти самые ящики и стояли сейчас под столом, за которым осиро­тевшие братья с настойчивой вежливос­тью приглашали присесть и меня

– Батя! Садись, поменяем отца нашего родного, Дмитрия Ваныча, царство ему небесное, пусть земля будет пухом…

Я сказал, что сначала – дело, начал облачаться, тут у них возник спор: прав я или не прав?.. Сошлись на том, что скорее все-таки прав, и, успокоившись, продолжили свое увлекательное занятие.

За пестрой ситцевой занавеской лежал на кровати и сам Дмитрий Иванович. Он был в черном костюме, серой рубашке и при галстуке. На лацкане пиджака блестели значки победителя трудовых соревнований.

В изголовье сидела на табуреточке еще одна женщина – как выяснилось, младшая дочь, примчавшаяся из соседней области по телеграмме. Тихонько всхлипывая, она смачивала влажной тряпочкой губы покойного, который против ожидания.

.. оказался жив.

– Ведь что ж, – спросил я, – уже и обмыли его?

– Братья, – шепотом сказала она, указывая взглядом за занавеску, – сказали… пока теплый, да пока сами трезвые, сподручнее… А он, как вчера отключился, так в сознание и не приходит…

Я отслужил молебен об исцелении недужного и уехал. Перед отъездом настоятельно просил: как только старик умрет, прислать за мною машину чтобы совершить отпевание. Братья торжественно обещали. Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю машины не было.

Прошло несколько месяцев. На Троицу увидел я в храме старушек из того самого сельца, после службы разговорился с ними, и вот какую историю они мне рассказали.

Вскоре после моего отъезда Дмитрий Иванович очнулся, встал, вышел из-за своей занавесочки и, как только до его сознания дошел смысл происходящего, разгневался до такой степени, что начал искать топор… Сыновья благоразумно поразбежались. Потом к старому бухгалтеру приехали районные доктора, надавали лекарств, и он стал помаленьку выправляться.

И вот как-то весной, когда снег у крылечка растаял, выбрался Дмитрий Иванович на завалинку и грелся под солнышком. Соседка шла мимо, остановилась и порадовалась за старичка, который по милости Божией вернулся до смерти…

Она про батюшку да про молебен, а он: «Какой еще батюшка? Какой молебен?» Ему, стало быть, никто про события эти и не поведал: боялись. Соседка в полном изумлении и рассказала обо всем.

Несчастный резко приподнялся, топнул ногой: «Чтобы ко мне – поп?!» И с этими словами пал на вешнюю землю.

Говорят, из-за водки произошла тяжба: действительно, как это – у одного и того же человека вторые похороны?.. В конце концов, сельсовет уступил сыновьям.

Но посылать за священником никто уже не решился. На всякий случай, наверное.

        Конец августа. Тихий, солнечный, по-осеннему прохладный день. Ни слепней, ни комаров, ни мух – только паутинки летают.         После службы мы со старым знакомым – настоятелем небольшого монастыря, приехавшим меня навестить, ходили по грибы. На обратном пути заглянули в магазин – купить хлеба, а там обеденный перерыв. Сели на крылечко – ждем, отдыхаем.

        Подошел хромой мужичок – инвалид военного времени. Поздоровался, примостился рядом на истертых досках. Потом по дороге из школы привернул учитель математики – молодой человек одинокого образа жизни. Сидим, молчим. Тишина. Где-то вдалеке слабо затарахтел мотор. Громче, громче… Появляется мотоцикл с коляской. Веселый электрик, приветствуя, машет рукой.

За спиной у него какая-то женщина, в коляске – удочки.         – Это приезжая, – говорит хромой, щурясь от папиросного дыма, – отпускница.         – Она, по слухам, легкого поведения, – тревожится преподаватель.         – А для такого дела – особо тяжелого и не надо, – заключает хромой.         И опять тишина.         По пыльной обочине бежит Барсик, тащит в зубах котенка.

Увидев меня, останавливается, бросает котенка и мяукает неприятным голосом.         – Ну и чем мы его кормить будем? – спрашиваю я.         Барсик снова мяукает, подбирает котенка и бежит дальше.         – Что это он? – изумляется архимандрит.         – Да Нелькина кошечка от него родила, – объясняет хромой, – а Нелька – и сама шалопутная, и кошчонка ее, видать…

Доверия к ним нет, он и забирает детишек на хозяйский кошт…         – А как кормить-то? – недоумевает архимандрит. – Котенок-то еще совсем маленький, грудной, наверное…         – Да никак, – отвечаю. – На какой-нибудь попутке отправим назад. Он их приносит каждый день, я каждый день возвращаю…

        – Вот скажите, – вскидывается вдруг хромой, – как это вы в религию ударились?         – Да мы вроде и не ударялись, – надоел мне этот безответный вопрос.

        Но отец архимандрит – богослов вдумчивый и обстоятельный, а кроме того, в своем малолюдном монастыре от общения не переутомился:         – Господь каждому дарит веру, а мы отказывается, как капризный ребенок, которому подносят ложку ко рту. Один раз смири упрямство, прими дар, – и тебе откроется истина…

        – Идеалистическая, – иронично вставляет учитель, – а мир – материален.         – Полагать, что существует только то, что можно пощупать – и есть идеализм, – чеканит архимандрит. – Вера – это реализм. Она включает в себя представление о мире видимом и о мире невидимом. А истина – вообще одна: “Аз есмь путь и истина и жизнь”, – сказал Господь наш Иисус Христос…

        Это пространное заявление надолго погружает всех в состояние глубокой задумчивости. Мы смотрим в беспредельную даль неба, испещренную белыми полосами самолетных следов: над нами проходит воздушная трасса из Европы к Тихому океану. Когда-то мне доводилось летать по этому пути: я видел из поднебесья речку, шоссе, свою деревню…

        – А вот у меня еще вопрос, – снова учитель: – Вы говорите, что истина одна – Христос, а при этом христиане разделены на православных, католиков и так далее?         – Это просто, – с готовностью отвечает архимандрит. – Те, кто остался при Кресте на Голгофе, называются православными.

Некоторые решили, что не обязательно находиться на самой горе, когда под нею богатый еврейский город: спустились вниз, в харчевню, и оттуда смотрят на Крест. Это – католики. Другие вообще пошли в услужение к иудейским торговцам и ростовщикам. Это, стало быть, протестанты…         – А, к примеру, Свидетелей Иеговы где разместите?         – На ступеньках синагоги.

Да они вообще-то и вышли из ее дверей.         – Пусть так, а разногласия между самими православными по поводу календаря?         – Ну, кой-кто не выдержал долгого стояния у Креста и отступил на шажок-другой. А сербы и мы – остались. Заметьте: сербы и мы…

Лишь наши Церкви отказались менять календарь да и вообще сохранили в неприкосновенности заветы, переданные апостолами от самого Христа. И это – главное. То есть дело не столько в цифрах и астрономии, сколько в преданности Христу. Так что, молодой человек, понятно вам, кого больше всех должны ненавидеть и те, кто убил Его, и те, кто сошел с Голгофы?..

        Учитель хочет еще что-нибудь возразить, но хромому непонятности надоели, и он круто меняет ход разговора:         – Не знаю, дадут или не дадут пять буханок?         – А на кой вам столько? – спрашивает учитель.         – Как “на кой”? Для поросенка! – удивляется его несообразительности хромой.         – А-а, – кивает учитель, – ну, конечно, для поросенка.

Я тут как-то подсчитал, во что обходится вам центнер дрянного сала, произведенного из хлеба и молока: вышло, что можно на эти деньги съездить в Питер или в Москву, купить тот же центнер самых лучших копченостей да еще Третьяковскую галерею или Эрмитаж посмотреть.

Я уж не говорю о затратах труда: каждое утро в пять вставать, готовить пойло, кормить, убирать хлев – это у вас никогда в счет не шло, вы себя, наверное, и за людей не считаете…         Хромой обиженно отворачивается и закуривает.         – Фантастические люди! – продолжает наш математик. – Никто из них сроду не пробовал молодой картошки: до сентября едят старую…

        – Ну дак она еще растет, вес набавляет, – обиженно поясняет хромой.    .         – Вот-вот, – подхватывает учитель, – “вес набавляет” … Я завез сюда кабачки – хорошо растут почему-то, – так народ спрашивает меня, как я ем кабачки, если об них и бензопила зубья ломает? Говорю, не ждите, пока с газовый баллон вырастет, а мне в ответ: “Они же еще растут, вес набавляют”…

Так и не едят: вырастят и – на семена, на следующий год снова вырастят – и снова на семена. Зачем?..         Никто из нас не может ответить.         – Хоть чем-нибудь интересовались бы, – обиженно продолжает учитель. – Я на уроке деткам рассказываю о полярных сияниях, которые зимой тут частенько бывают, а они даже не знают, что это такое.

Родителей на собрании попросил выйти с детьми из дому – посмотреть, а мне отвечают: некогда – вечерами многосерийные фильмы…         – А чего оно есть – сияние это? – поинтересовался хромой.         – Ну вот, видите? – учитель горестно указал на него рукой.         – Не, ну чего – сполохи что ли?         – Сполохи, сполохи, – успокоил я старика.         – А-а…

Ну это, говорят, бывает… Правда, сам я ни разу не видел – врать не буду.         – Вот, – победно восклицает учитель. – А то еще по лесным опушкам – горы валунов: это ведь от древних цивилизаций – как в Шотландии…         – Это – от трактористов, – растерянно возражает хромой: – Они каждый год камни с полей вывозят…         – Точно? – учитель краснеет.

Читайте также:  Смерть, а что дальше?

        – Точно, – вынужден подтвердить я.         – Да ты не кипятись, – успокаивает его архимандрит, – все будет нормально…         Наконец является продавщица. Покупаем хлеб, выпрашиваем пять буханок хромому и расходимся. Барсик вылизывает чуть живого котенка, лежащего у закрытой двери, и взглядывает на меня. В который раз начинаю втолковывать ему, что мы не сможет выкормить его чадо, а Мурка эта, какой бы беззаботной она ни была, все-таки мамаша и имеет возможность для прокормления таких мелких детишек. Останавливаю проезжающий мотоцикл: электрик говорит, что вода высокая, клева нет, но, судя по его смущенному виду, отпускница оказалась совсем не легкого поведения. И сидит она теперь не за спиной у него, а в коляске, с удочками, чтобы, стало быть, даже и не касаться ухажера. Вручаю ей котенка и прошу электрика поскорее свезти доходягу домой. Они уезжают. Барсик долго нюхает след мотоциклетных колес, а я смотрю на него и думаю: неужели опять побежит в село за котятами? Но нет: вернулся во двор.         – Не иначе, убедил ты его, – оценивающе произносит архимандрит.

        И мы отправляемся жарить грибы.

        Воскресный день, литургия… “Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих”, – и читаю записки: “Графиды” – понятное дело, Глафиры, “Великониды” – Еликониды, “Ириньи” – Ирины, “Опоросиньи” – Евфросинии, а “Полухерии” – Пульхерии. Илон, Крисов и Лайм приходится опускать – это некрещеные дети несмышленных родителей.

Потом “еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих”: “Сахардона” – то есть Сакердона, “Ареста” – это Орест, “Вилена, Кима, Новомира и Энгельса”…         – А это, – спрашиваю, – что за люди?         – Дак они, – отвечают, тоже крещеные. Раньше, пока вас не было, у нас бабки крестили: молитовку прогундят, а уж как родители назовут, в том наименовании и оставляли.

А Энгельс – Геля, стало быть: хорошее имя – у нас Энгельсов много…         И вот захотелось мне познакомиться хоть с одной такой “бабкой”, которая по дерзновению своему крестила здешних младенцев – Новомиров и Энгельсов.

Вообще-то крестить может всякий крещеный человек, но: если нет священника и если обстоятельства понуждают, – то есть в исключительных или, как теперь говорят, экстремальных, условиях.

В прежние времена женщины знали это: родит где-нибудь на покосе, видит, что не жилец, обмакнет пальцы в кринку с водой: “Крещается раб Божий, – назовет имя, – во имя Отца, аминь, – влажными пальцами коснется головки младенца. – И Сына, аминь, – снова коснется. – И Святого Духа, аминь, – коснется и в третий раз. – Ныне и присно, и во веки веков, аминь”. А если нет воды рядом, то так – без воды.

Коли после того помрет младенчик, священники его отпевают как крещеного христианина, а коли выживет – остается только святым миром помазать. Конечно, век этот был на земле нашей – куда как исключительный, и крестить, хоть и без священников, надобно было, но зачем же нечеловеческие имена?..

        Кроме того, “крестительницы” эти, неутомимо придумывали всякие слухи: то батюшка нехорош, потому что богатый, а когда оказалось, что бедный, и это плохо – настоящий поп не может быть нищим; то – в каждом селе жена, а коли не так, то – больно строг с женщинами, мог бы и внимание оказать: мало ли что священник – мужчина все же..

Дальше стал неправильным, поскольку звался не Алексием, а всех правильных попов, дескать, непременно зовут Алексиями, взять хотя бы патриарха, которого по телевизору показывают. В подтверждение этих слов говорили еще, что перед подписью своей ставлю букву “о” с точкой, а, к примеру, когда председатель колхоза уходит в отпуск, то за него остается механик и ставит тогда перед своею подписью “и.о.

“…         Повели меня к одной знаменитости: говорят, у нее даже “поповский фартук” есть. Заходим в избушку: сидит за столом старуха в истрепанной епитрахили и что-то пишет. А епитрахиль – главное священническое облачение, без нее никакой службы не сослужить, и, конечно, никому, кроме священника, надевать ее не полагается. Видать, осталось от батюшки, утраченного в тридцатые годы.

Поздоровались. Бабка и объясняет:         – Кошечка моя потерялась. Теперь вот, паря, лешему приходится письмо писать, чтобы возвернул кошечку.         – На каком же, – говорю, – языке письмо ваше?         – Ты что ж, паря, не знаешь, как лешему письма пишут?.. А еще священник!.. Чему вас там только учат…

Справа-налево!         – И какой же, – спрашиваю, – адрес?         – Да никакой: положи под крыльцо – и будет доставлено.         И вот, думаю я себе, коли во святом крещении человек с Богом соединяется, то с кем же соединяла души людей эта чудодеица в “поповском фартуке”?..

То-то возле ее логовища никто естественной смертью давно уже не помирает, и ни единого человека отпеть нельзя: сплошь самоубийцы. В прошлом месяце тракторист додумался на ходу выбраться из своего трактора и лечь под гусеницу, а вчера, и сорока дней не прошло, его напарник проделал над собой то же самое – эпидемия…         Умирала она тяжело и мучительно. Я приезжал исповедовать ее, но ни капли раскаяния не дождался: она лишь злобствовала на близких своих, на соседей, знакомых и, корчась от боли, выкрикивала: “Не люблю всех!.. Не люблю всех!..” С этими словами, без покаяния, она и умерла.

        А ветхую епитрахиль, послужившую спервоначала неизвестному мне новомученику и претерпевшую затем множество надругательств и оскорблений, я выстирал, окропил святою водою и спрятал в тихое место – пусть отдыхает.

Источник: http://rudomclub.narod.ru/Zurnal/nvid/rask_sv.htm

Священник Ярослав Алексеевич (Шипов) – Райские хутора и другие рассказы

В камере невозможно читать Евангелие — народу полно, а здесь хорошо — никто не мешает…

Тут батюшкина душа вострепетала: он, понятное дело, и представить себе не мог, что в наши дни возможно такое. Глядя в покрасневшие от долгого напряжения глаза, священник сильно впечатлился и подумал, что этот человек — спасен будет…

Продолжение этой истории мне неведомо. Хотелось бы, конечно, чтобы всё управилось ко благу, как в песне про Кудеяра, который «бросил набеги творить» и стал монахом, но… не знаю и приврать не могу.

По окончании стажировки иеромонах Евгений был направлен в глухое село, да еще и жилье перепало за три километра в полупустой деревне. Изба оказалась старинной, большой и поначалу отцу Евгению необыкновенно понравилась: он любил все старинное и традиционное.

Правда, начало это выпало на теплую осень, зато зимой, когда углы ветхого сруба покрылись изнутри густым инеем, молодой батюшка загрустил: сколько ни топи, изба вмиг выстужалась. Кровать пришлось переставить вплотную к печи, а спать — в шапке — ушанке, завязанной под бородой. Однако невзгоды он претерпевал стойко: ни одной службы не отменил и на требы ходил безотлагательно.

Бывало, заметет за ночь дорогу, а он рано утром — еще и бульдозер не прошел — пробивается через сугробы к храму, торит трехкилометровую тропу. И в этаком геройском подвижничестве молодой иеромонах отслужил долгую зиму, что вызвало у немногочисленных прихожан благодарное чувство.

И вот, когда уже началась весна и потеплело так, что изба наконец просохла, отец Евгений впервые в священнической жизни своей столкнулся с грубой-прегрубой клеветой, которая показалась ему столь значительной, что он впал в отчаяние.

Его обвинили в сожительстве с некоей Анимаисой.

— Это кто? — растерянно спросил он у старухи-соседки.

— Как — кто? Баба!

— Уже неплохо для нашего времени, — признал иеромонах, — да хоть кто она есть-то?

— А помнишь, в магазине балакала?

— Пьянехонькая такая?

— Она.

— Ужас! — отец Евгений вспомнил безобразно пьяную тетку, которая донимала всю очередь матерной болтовней.

— Ужас не ужас, а ночевать к тебе в четверг приходила.

— Да откуда ж вы это взяли?

— А — говорят! — победно заключила соседка.

И поведала, что муж у Анимаисы сидел, но в четверг преждевременно воротился. А дома у нее был сварщик с газопровода. Муж зарезал сварщика, хотя и не до смерти: одного забрали в больницу, другого — обратно в тюрьму. Ну, Анимаиса к монаху и подалась.

Батюшка представил поножовщину лихих мужиков, лужу крови, врача со шприцем, милиционеров с наручниками и несчастную Анимаису, которая после всего выпитого и всего случившегося отправляется в ночь за три километра пешком, чтобы обольстить незнакомого человека.

— Бред какой-то, — заключил иеромонах.

— А — говорят! — обиделась старуха — соседка.

Отца Евгения эта напраслина так придавила, что он словно постарел. И до середины лета жил придавленным и постаревшим. На преподобного Сергия поехал в лавру. Поисповедовался, а потом рассказал о своих скорбях. Старенький игумен спокойно сказал:

— Медаль.

— Что — медаль? — не понял отец Евгений.

— Считай, что заработал медаль, — пояснил игумен. — На орден эта клеветка не тянет, а на медаль — вполне. Так что иди и благодари Господа.

— Господи! Как здорово-то! — воскликнул отец Евгений.

Вернулся заметно помолодевшим. Отслужил благодарственный молебен и бросился совершать новые подвиги, навстречу грядущим медалям и орденам.

На приходе у отца Виктора была достопримечательная прихожанка. Кромешно своенравная и капризная. Конечно, таковые есть на любом приходе, а в масштабах страны их и вовсе не сосчитать, но здесь случай особый, связанный и с чудесами, и с научным открытием.

Начать надо с того, что приход у отца Виктора небольшой — сельцо потихоньку вымирает вместе со всем Отечеством. И внезапности, которые время от времени совершала приходская звезда, буквально потрясали жизнь малочисленной общины.

Как-то раз отец Виктор не выдержал и призвал народ к совместной молитве об «умирении Антонины» — таково было ее святое имя. И тогда случилось первое чудо: взбалмошная Антонина пришла в храм и пред всем народом покаялась.

Надо было начинать службу, но все стояли и молчали, переживая благоговейность момента.

— Какая же ты все-таки молодец, Тонька! — всхлипнула одна из тетушек.

И тут выяснилось, что покаяние было только половиной чуда: Антонина мрачно поведала, что ей приснился покойный батюшка, который и велел сделать все то, что она сделала. Отец Виктор — священник немолодой и многоопытный — не переносил разговоров о снах и потому, вздохнув, пошел начинать службу.

А между тем покойный батюшка Антонины, протоиерей Никандр, в пятидесятые годы был здесь настоятелем. Детей своих воспитывал он в строгости и благочестии, и старшие все остались при Церкви: сыновья — священники, дочери — матушки, а младшая — Антонина — после смерти отца ступила на стезю общественной деятельности и вознеслась до высот председателя сельсовета.

И вот теперь, выйдя на пенсию и овдовев, она принесла в храм диковинную свалку, накопившуюся в ее душе. Она умела читать по-церковнославянски, с детства помнила обиходные песнопения, — а голос у нее был чистый и приятный, словно и не поврежденный временем.

Все это сочеталось с таким самодурством, что ни о каком послушании, ни о какой кротости применительно к ней и упоминать неловко. Например, разучив с прихожанками какие-то стихиры или тропари, она могла не явиться на службу, будь то хоть двунадесятый праздник, и потом долго не появлялась.

Пообещав договориться с трактористом, чтобы на Пасху расчистить снег вокруг храма, она и сама не приходила, и бульдозер не присылала, так что крестный ход брел по насту, проваливаясь в сугробы. Все эти внезапности она объясняла обидами то на отца Виктора, то на кого-то из прихожан, а обиды, известное дело, достойнейший плод тщеславия.

Попытки утихомирить ее неизменно наталкивались на буесловные возражения, дескать, она, не жалея сил, старается для всех, всем помогает, всех выручает, а неблагодарный народ не ценит ее заслуг и не отвечает взаимностью.

Бедствия продолжались до тех пор, пока отец Виктор не призвал приход к соборной молитве за Антонину. Молились — молились и домолились: свершилось то самое чудо из двух половинок. Но хватило его ненадолго: Антонина рассорилась с тетушками из хора, забрала тексты песнопений и снова исчезла.

Опять, значит, смута, смятение, скорби. Прихожане усугубили молитвенное прошение, и чудо повторилось: отец Никандр явился своей непутевой дочери в страшном сне и так бранил, так бранил ее, что она не решилась произнести в храме сказанные им слова.

Однако и это чудо оказалось весьма кратковременным.

Источник: https://fanread.ru/book/9160161/?page=30

Ссылка на основную публикацию